Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

Так и в Нью-Йорке. Есть звёздный Манхеттен с его Пятой авеню, брендовыми магазинами, небоскрёбами, театрами и музеями, и есть задиристый южный Бруклин, где на итальянский манер дети героев Марио Пьюзо продолжают традиции бабелевской Одессы.

Сердце южного Бруклина, где герои культового кинофильма «Крёстный отец», чувствовали себя, как неаполитанцы в Сицилии, находится в Бенсонхёрсте. В его центре под крышей двухэтажного частного дома потомку Бонапарта удалось снять недорогую квартиру. Поначалу Бенсонхёрст казался ему похожим на стократно увеличенное украинское местечко. Узкие улицы с односторонним движением, однотипные домики с палисадниками, над которыми во время учебного года зависает кладбищенская тишина. Присмотревшись, увидел отличия — отремонтированные дороги, отсутствие бездомных домашних животных, вместительные машины, впритык припаркованные по обе стороны улицы, звёздно-полосатый флаг в палисаднике и маленькая скульптура девы Марии, склонившаяся над младенцем, показывающая соседям, что хозяева дома — ревностные католики.

Бруклин — многоязычный плавильный котёл приглянулся детям разных рас и народов. Не могу говорить за всех, но одесситы и те, кто ментально примкнул к ним, первым американским домом выбрали Брайтон и океан. Когда немного я осмотрелся, в одну из суббот отправился на знакомство с его знаменитыми пляжами. Как выяснилось, прогулочным шагом от моего дома до Брайтона — час ходьбы. В первый же день меня ждал сюрприз. Нет-нет, дух Мазепы пока никак не проявлял себя.

Когда откинувшись на спинку парковой скамейки, я всматривался за горизонт, воображая, что взгляд, перелетев океан, обежал земной шар, докатился до Одессы и жадно прильнул к золотому песку «Отрады», сорокапятилетний незнакомец, круглолицый, обладатель ухоженной профессорской бородки, в лёгком подпитии подсел ко мне на набережной.

— Ненавижу Брайтон, — безапелляционно заявил он, прервав лирические мечтания.

— Почему? — удивился я.

— Одесса.

— И что?

— Мафия.

Боги Брайтона, покровительствующие городу белой акации, не простили незнакомцу обидных слов и заставили его долго и надрывисто кашлять. Когда же он очистил горло от грязных слов и по незнанию пояснил, что захлебнулся океанским воздухом, я спросил, понимая, что он не одесских кровей:

— Откуда же в наших краях будете?

— Из культурной северной столицы России. Я — художник в прямом и переносном смысле.

— Из Питера, значит?

— Из Санкт-Петербурга! — с сознанием собственного достоинства поправил художник.

— А здесь, как оказались? — спросил я с дружелюбной улыбкой. — Хотелось бы знать, что делает уроженец города белых ночей в логове заклятого врага, ветряной и деловой брайтонской Одессы?

— Америка не одним одесситам дана, — не поняв вопроса, разозлился художник, испортив выходной день, так хорошо начавшийся…

…Проснулся я в дурном расположении духа, осознавая, что четыре тысячи долларов, с которыми я приехал в Америку, улетучиваются со скоростью таяния апрельского снега. Ожидать помощи от фляжки гетмана, толкнувшей на безумный переезд в Новый Свет? Фляжка предательски молчала, — клад, который в новой жизни на первых порах мог стать подспорьем, преждевременно погрузился в зимнюю спячку. Бутылки «Столичной» и «Абсолют» стояли на видном месте со свернутыми пробками, но даже это ни на йоту не приблизило к тайне захоронения — водка в бутылках оставалась нетронутой. Дух гетмана потерял след Евгения Ривилис и нашёл для святого дела более достойного кандидата? Незачем засорять мозг раздумьями, не приносящими пользу, когда надо учить неправильные глаголы и двенадцать временных форм английского языка.

…«И был день, и было утро», сказано в книге «Бытие». Хотя водочные бутылки в кухонном шкафу оставались нетронутыми, рюмки заполнились белой прозрачной жидкостью. Подозревая неладное, я обнюхал каждую и попробовал жидкость на вкус — жуткое предположение оправдалось — рюмки были заполнены водкой. Не лучшего, между прочим, качества, что, однако, не меняло сути. Гриша «взял» след.

— Ничего у тебя не выйдет! — сказал я со злостью, вылил водку в раковину, протёр рюмки и поставил их в кухонный шкаф донышком вверх.

Гришу это не остановило. Вскоре водка наполнила чайную чашку. Её ждала та же участь — донышком вверх. Через день вся посуда, которой я успел обзавестись, стояла донышком вверх. Стоило зазеваться, как на дне кастрюли появлялись капли проклятого напитка, прибывающего с небывалой скоростью. Гриша находился в творческом вдохновении. Теперь даже чайник нельзя было оставить в безопасности на плите. Я вынес его на улицу, оставил возле мусорного контейнера и взял за правило пить кофе в закусочной. Шестьдесят центов не бог весть, какие деньги, но — курочка клюёт по зернышку — эти траты не были запланированы в скудном бюджете.