Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

Софья занервничала. Объявила, что ей пора срочно возвращаться в квартиру старушки. Дальние родственники покойной, к которым она обратилась вчера вечером, взялись организовать похороны. Она должна помочь им по мере сил и возможностей. Отдать покойной последний долг, а заодно поискать в бумагах, если их ещё не унесли родственники, ключ к кладу.

— Ничего не рассказывай Грише, пусть отправляется в Минусинск, — потребовала она и подкрепила требование обещанием остепениться, стать миссис Невелев, обратиться к врачам и родить ребёнка. — Пол ребёнка выберешь сам. — Чмокнула, и, не попрощавшись с оторопевшим Гришей, мимо которого пролетела, как пуля, упорхнула, предоставив мне право, что-нибудь необидное повесить ему на уши.

Последнее слово гетмана

«Где ты, Гай, там и я, Гайя»[18], — клятва верности, произносимая женщиной в Древнем Риме при заключении брака, означавшая, что в замужестве она становится частью своего супруга, — где он, там и она — не относится к Софье. Эта нитка не привыкла следовать за иголкой. Она объявилась на третьи сутки, не соизволив до этого хоть кратким звонком сообщить о себе.

Три дня я не находил себе места. Гриша нудил с утра до вечера. Я не рассказал ему об открытии, сделанном Софьей, огорчив твёрдым решением не отправляться с ним в Минусинск, сказав, что остаюсь в Нью-Йорке и восстанавливаю с Софьей семейные отношения.

Он перенёс удар мужественно, но, не теряя надежды уговорить меня, взывал к патриотическим чувствам и разными голосами пел одну и ту же песню: призывая не держаться за бабью юбку, думать о будущем Украины и построении Храма Всех Народов, живущих на её благословенной земле. Я держался два дня. На третьи сутки, едва за завтраком он запел ту же песню, не выдержал и вместе с Храмом послал его далеко-далеко. Гриша обиделся и прекратил разговаривать.

Ближе к вечеру он предпринял новую попытку. Сходил в русский ликёро-водочный магазин за «Казацькой горилкой», многозначительно поставил её на стол и, приглашая к дискуссии, красиво продекламировал: «Як умру, то поховайте мене на могилі серед степу широкого на Вкраїні милій»[19].

— Допустим… — Я не торопился присоединяться к его пожеланию найти последний приют посреди безлюдной широкой степи. — А я здесь причём? Чем, собственно говоря, могу помочь? Деньгами? Золотом Мазепы? Или ценным советом?

Гриша побагровел.

— Я думал, ты патриот. Вот Софья на твоём месте…

Та как будто ждала за дверью упоминания своего имени. Нетерпеливый, как сирена звонок и ликующий её крик, когда я открыл дверь: «А вот и я!». — И, как в прошлый раз, потащила меня мимо обалдевшего Гриши секретничать в спальню.

— Женечка, поздравь меня, я ми-лли-о-нерша! — не дав опомниться, торжественно объявила Софья. — Как я предполагала, некоторые бумаги исчезли. Постарались родственнички, активно искавшие завещание и ценные бумаги. Н-но! — Софья взяла артистическую паузу и ликующими глазами вцепилась в меня. — Н-но! Не тут-то было… Сегодня меня разыскал адвокат. Родственничкам досталась небольшая часть денег и драгоценности. Большая часть — деньги, акции и недвижимость во Флориде и в Поконо завещаны благотворительным фондам. А я получила по завещанию пятикомнатный кондоминиум на Пятой авеню! В Манхэттене! И вдобавок кое-какие мелочи! Одна квартира, если её продать, стоит приблизительно десять миллионов долларов. Так мне сказал адвокат. Десять миллионов! Он подыщет маклера, если я пожелаю выгодно с ней расстаться.

— А о кладе, о золоте Мазепы, — осторожно напомнил я, — в бумагах есть что-нибудь?

— Женечка, ты совсем? Зачем нам клад? Несуществующее золото какого-то гетмана! Когда у нас и так всё есть. Десять миллионов! Тебе мало? Хватит и с чеченцами рассчитаться, если они объявятся, и нам до конца наших дней. Если ты, конечно, не передумал, и ещё хочешь иметь от меня ребёнка…

— Ты меня не так поняла. Ведь Гриша…

— А что Гриша? — оборвала Софья. — Я разберусь с ним сама. — И не позволив запротестовать, решительно устремилась в гостиную. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней, утешая себя мудростью древних римлян: «Того, кто ставит перед собой цель и стремиться к ней, судьба ведёт; того, кто стоит на месте, она за собой тащит». На латыни в устах дальновидного гетмана это звучало короче и намного красивее: «Ducunt volentem fata, nolentem trahunt».

Гриша сидел за столом. Казацька горилка в окружении трёх пустых рюмок ждала приказ командора.

— За встречу! — выразительным жестом он пригласил нас к столу, взял бутылку и попытался её откупорить. Та дёргалась, вырывалась из рук, — Гриша с трудом справился с привычной работой. Но стоило ему расслабиться и отвести левую руку, как бутылка выскользнула из правой руки, не сумевшей её удержать и, описав три пируэта, поочередно заполнила рюмки. Не мудрствуя лукаво, бутылка вылила в мойку оставшуюся водку, исполнила мёртвую «петлю Нестерова» и нырнула в мусорное ведро.

— Ой. Неспроста это, — ёкнуло сердце. — Сегодня наверняка что-то произойдёт.