Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Она жалуется на судьбу, на Симонова, не может ни понять, ни простить.

– Вот вы, писатель, хоть растолкуйте, чем же я все это заслужила? Кому же после этого верить? Всегда говорил: ты одна на свете…

Я слушаю ее с изумлением. Каждому хорошо известно, что Симонов имел основания для этого шага – ее похождения ни для кого не были тайной. Пестрая, бражная, грешная жизнь. Не щадила ни своей репутации, ни имени и сана супруга. Неужто она сейчас лукавит? Но нет – слеза догоняет слезу, я вижу, она и впрямь раздавлена, не может себе объяснить происшедшего.

– За что? – произносит она чуть слышно. – Можете вы мне сказать: за что?

Батюшки-светы, как «за что?». Но я молчу и вздыхаю сочувственно. Меж тем литератор во мне не дремлет, подсказывает, словно внушает:

– Ты видишь, она, безусловно, искренна. Она в самом деле не понимает, за что он так люто ее обидел. Мотай же это себе на ус. Нет человека на земле, который счел бы себя виноватым. Себе всегда найдешь оправдание. Не забывай, когда сядешь за стол.

Всхлипнув, она утирает слезы, обводит отсутствующим взглядом большую неуютную комнату, в которой только что репетировала. Мне чудится, что в ее сознании вспыхивают сейчас его строчки: «Я помню зал для репетиций // И свет, зажженный, как на грех, // И шепот твой, что не годится // Так делать на виду у всех». Кажется, вся страна следила за тем романом, таким эффектным, таким живописно декоративным.

Она медленно, чуть грузно встает.

– Ну что ж… Теперь у него все устроилось. Жена – доцентша… Очень учена. Дай Бог ему… Он большущий труженик и настоящий коммунист.

Я несколько индифферентно киваю – какие сомнения, это уж точно…

Она идет, я смотрю ей вслед – как будто бритвой ведешь себе по сердцу. Я знаю: у нее – не устроилось. И не устроится никогда.

Писателю следует пребывать в состоянии экскоммуникации. У аутсайдера больше шансов сделать в конце концов нечто стоящее.

Тот, кто хочет заниматься политикой, должен, конечно же, обладать особыми качествами и возможностями. Например, обнять Саддама Хусейна и жить дальше как ни в чем не бывало.

Наша индустриализация относилась более к идеологии, чем к экономике.

В подчеркнуто уважительном тоне больше иронии и желчи, чем в самой безжалостной остроте.

Что значит причина, когда есть следствие?

Пока молчаливые своды Темны и заря не зажглась, Присядем, как в прежние годы Наговоримся всласть. Спешить мы с тобою не будем, Оценим мой каждый шаг, Все взвесим и все обсудим, Что верно, а что не так. Есть некий изъян и уродство В той правде, что сын-старик Ни к собственному сиротству, Ни к старости не привык. Не ведая в мире мира, Он только одолевал Отборочные турниры, Чтоб выйти теперь в финал. И поздно просить совета И стоит умерить прыть. А песенка моя спета И не о чем говорить.

Манеж

Инспектор. Друзья мои, время перемещается, и мы – вместе с ним, и мы – заодно. Помню, помню, как был я трепетен, впервые выходя на манеж. Верил в себя, работал без лонжи, не знал, что однажды приду на копчик и перейду в разговорный жанр. Ну что же, я нашел свое место и, наконец, могу оценить очарование ветеранства. Музыка! Встречайте артистов.

Оратор. Я предлагаю вам труд во имя. Демократическую авторитарность. И реки, полные воды.