Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Реакции старцев либо бесстрастны, либо преувеличенно пылки. Однажды сидел я за столом с девяностодвухлетним режиссером Каростиным. Он глубокомысленно заметил: «Н-да, нет мира под оливами». Я отозвался: «Нет и олив». Этот непритязательный отклик привел его в непонятный восторг. Он благодарно стонал от смеха.

Подобно тому как бывалый зритель ощущает эстетику монолога, и многоопытный духовник чувствует эстетику исповеди.

Маркиз де Кюстин скорбно предрек, что, когда в России будет «свобода речи», в ней начнутся немыслимые раздоры народов, которые наверняка превзойдут вавилонское столпотворение. Дело все-таки не в одной России. И англичане и французы праздновали свою свободу обезглавливанием вчерашних идолов. Людям стоит задуматься и понять и то, от чего они освобождаются, и то, что освобождают в себе.

Писатели так и не решат, что их больше страшит – отчужденность народа или его вовлеченность в историю. Сокрушаются, когда он «безмолвствует», и пугаются, когда он бунтует «бессмысленно и беспощадно».

Странное, заполошное время! Чего ни услышишь, кого ни увидишь! В телерубрике «Госпожа Удача» показывают победителей жизни, тех, кто схватил Бога за бороду. Вдруг возникает перед тобою неведомый параллельный мир с неведомыми именами.

Автор текстов эстрадных песен, плотный, ухоженный, с холеным лицом, лирически вспоминает о юности, когда он не был богат и славен, когда знаменитый «Вернисаж» и остальные его жемчужины еще не были созданы окрепшим гением. О, это было нелегкое время! «Если б я не потерял столько лет, сделал бы в десять раз больше. Но столько лет не хватало денег. Возьмите Пушкина, у него была база. Мог поехать в Михайловское, или там в Болдино. У меня таких возможностей не было».

Те, кто боится «охоты на ведьм», порой забывают, что и ведьмы охотятся.

И в сословной России способности были в цене – крестьянский внук Кривошеин стал ближайшим сотрудником Столыпина, а впоследствии – премьером у Врангеля. И не анкета ему помогла.

Смотрю вместе с милейшей дамой передачу по телевидению. Ведущая с приятной наружностью сообщает: «Когда я была маленькой девочкой, я была совершенно убеждена, что ночью игрушки оживают».

– Все врет, – комментирует дама.

Проще всего нанять палачей среди жертв.

Курта Воннегута спросили, что он думает о Солженицыне. «Я нахожу его забавным», – сказал Воннегут. Убежден, он лукавит. Возможно, Солженицын и следовал заратустровской формуле, призывавшей «жить опасно», – еще возможно, что тут и была игра с судьбой. Однако же не все игры забавны.

Беда не в том, что мы цепляемся за жизнь, а в том, что она цепляется за нас.

Сиюминутная победа всегда за тем, у кого нет тормозов.

Сколько уже десятилетий не оставляет меня уверенность: существенней и важнее всего – ощущение протяженности. Счастливый дар – безошибочно чувствовать, сколь долго тянется жизнь периода, в какой точке истончается нить, когда ей приходит срок оборваться, чтоб с наибольшей полнотой и действенностью продлиться в эхе. Блок понял главное: «Культура есть ритм».

Суетливые телодвижения духа.

Когда-то вера была сверхдержавой, и непокорные умы эмигрировали из нее в сомнение. Потом она стала интеллектуальным оазисом, в который наперегонки устремились растерявшиеся интеллигенты. Мало-помалу все возвращается на круги своя – цикл завершается. В наше время повального фарисейства нужно мужество, чтоб признаться в неверии. Напрочь забыто, что, слава Господу, мы – жители светского государства, что секуляризация в нем естественна. Все истерически торопятся смешаться с толпой лицемерных модников, крестящихся с постными физиономиями на отпеваниях и венчаниях. Стоит им ступить за порог осчастливленного ими собора, они органически и легко смешиваются с толпами грешников, непринужденно вступают в их круг, истерзанный суетой, страстями, склонный к предательству, лжи, вероломству, расизму, погромному мракобесию и политическому интриганству. Вся эта грязная возня, которой они каждодневно заняты, никак не мешает их кривлянию, и все они дружно входят в храмы, как ходят на разные презентации, премьеры и прочие шумные сборища – жалкая потребность «престижности» яростно требует их присутствия. Нет более пошлого притворства, нежели эти игры с Всевышним.

Дух, убегающий от церковников, дух, прибегающий к их защите, – какое-то замкнутое движение. Так скучно видеть эти конвульсии – то мода, то вызов, одно и то же! Очень характерные строки из старого дневника Чуковского в мае 25-го года: «Был на панихиде – душно и странно. Прежде на панихидах интеллигенция не крестилась из протеста. Теперь она крестится – тоже из протеста. Когда же вы жить-то будете для себя, а не для протеста?»

А никогда. «Душно и странно». Душно – пожалуй, а что же – странного?

Равенства мы достигли при Сталине, несмотря на его страсть к иерархии. Все были равны в своей беззащитности.