Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Большой Государственный Террор, естественно, заставляет думать о его предшественниках (подобно тому как нынче мы все чаще задумываемся о его последователях). Те одержимые одиночки, именами которых – по скудоумию – в дальнейшем мы называли улицы, привлекали своей готовностью к жертвенности и несомненной способностью к мученичеству. Забывалось, что в любой одержимости таится нечто внечеловеческое, забывалось предупреждение Гольбаха: «Дайте мученику власть, и мученик станет палачом». В начале восьмидесятых годов все чаще думалось и о тех, кто, как Рильке, «не имеет таланта к мученичеству» (Talent zum Martyrtum), и о тех, кто, подобно своей России, обладает таким талантом. Я знал уже, что готов написать очень важную для себя пьесу, где, наконец, учиню расчет с этими интеллигентскими комплексами, с этим собачьим «чувством вины». Однако, когда через несколько лет «Пропавший сюжет» был завершен, я с удивлением обнаружил, что даже теперь, в восьмидесятых, почти уже на излете истории, пьеса все еще опережает время. Даже всегдашние собеседники яростно брали под защиту большеглазую террористку, встретившуюся в начале века в весенней Одессе с юмористом. Каждый спешил вспомнить Тургенева, каждый произносил: «Святая!» (Позднейший комментарий: И даже в следующем десятилетии, когда спектакль с успехом был сыгран, уже не на родине, что-то понявшей, а в благополучном Париже, весьма даровитая француженка на репетициях пьесы спрашивала: «Но автор, конечно, не отрицает, что его Верочка – героиня?» Остался только шаг до «святой». В конце концов, что такое террор? Сакрализация преступления. Тем более если убийцу казнят. Эту кровавую мешанину из героической истерики и культа «обездоленных масс», из демонстративного опрощения, отказа от своей собственной сути, из темной духоты конспирации, презрения к жизни – своей и чужой, – все это пойло неполноценных, мы оставляем великодушно расхлебывать третьему тысячелетию. Не стоит рассчитывать на благодарность.)

Ничто так ярко не обнаруживает иллюзорный характер общественной жизни (и – сплошь и рядом – жизни духовной), как яростная потребность в мифах.

И чувства наши связаны с мифами. Утром тоскуем по Столыпину, вечером – по столыпинским галстукам. (Именно так назывались удавки на виселицах, возведенных премьером.)

Дятел живет всего два лета, долбит дерево, голова не выдерживает. Люди, работающие дятлами, отличаются все же большей устойчивостью. Хотя и им не сносить головы.

И все же не бойтесь повторения! Недаром дуальность в конечном счете не противоположность, а дополнительность. Тогда и сработает закон мгновенного действия – это давление в одной точке системы отдается на всей системе. Важно найти подходящую точку.

Истинно живая гармония не исходит из законов симметрии. Ибо в отличие от мертвого живое всегда дисимметрично. Должно быть, влечение к симметрии исходит из тайного страха жизни и неосознанной тяги к финишу, дарующему мир и покой, недостижимую упорядоченность.

«Я – писатель, и мой стиль – это все, что у меня есть», – говорил Набоков. Советские литературные маршалы получили, кажется, все, что есть, кроме стиля.

В 1928 году Горький сказал Платонову, что образец для советского писателя – Шехерезада. Каждую ночь своей сладкой сказкой она зарабатывает право прожить завтрашний день. Черт знает что! Сказано это в тот самый год, в котором он вернулся на родину, встречавшую своего Буревестника с почти истерической экзальтацией. Прекрасно понимал, куда едет.

Провидческие слова Бисмарка: «Хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко». Конечно, есть десятки причин, почему этот выбор пал на Россию. Но главная – в тех, кто в ней рожден.

Биография активиста столетия. Был делегатом Первого съезда Советов, услышал там, что есть такая партия. По легкомыслию не придал этому значения. В итоге – погиб на Колыме.

Для примитивных организмов трупный яд сладок.

Лучше можно, хуже нельзя.

Диалог.

– В чем ваша главенствующая идея?

– В том, что идея не может главенствовать.

– Вне идеи, значит, и вне закона.

– Черт бы побрал закон идеи.

Интерлюдия