Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

На рубеже тридцатых годов талантливейший Юрий Олеша создал программную книгу эпохи, в которой он сделал свою безумную, самоубийственную попытку отречься от собственного таланта, от личности, от себя самого, естественно, я говорю о «Зависти». Впервые исследовалась не зависть унылой бездари к божьему дару, даже не зависть таланта к гению, однажды вдохновившая Пушкина, – все обстояло наоборот! С сочувствием и пониманием ее безусловной закономерности исследовалась неизбывная зависть мятущейся бессонной души к покою бездушия, к оптимизму среднестатистической единицы. Нет, то была вовсе не зависть героя повести Кавалерова – в этой невероятной исповеди речь шла о зависти Олеши или о зависти Маяковского. «Хочу быть как все! Хочу быть как вы!» Хочу вашей ясности, беспроблемности, подобно вам не иметь вопросов, жить уверенным в своей правоте. Похоже, Олеша не излечился – в последней книге «Ни дня без строчки» он вспоминает прекрасные дни работы в железнодорожной газете – он в ней трудился фельетонистом под хлестким псевдонимом «Зубило». Тогда он себя ощущал своим, законной частицей таинственной массы, почти недоступной в своей чистокровности. То же самое – бедный Маяковский. То он в интимном письме к любимой кается в том, что вспомнил о быте, о – страшно подумать! – налаженной жизни, то всенародно признается, как горд и как счастлив он «причаститься к великому чувству по имени класс». Чем кончили оба – всем известно. Речь, как видите, о настоящих авторах, а не о литературных ремесленниках и не об их холопской лузге вроде пьесы Сейфуллиной «Писатели» – ничего омерзительней я не читал. Однако что говорить об Олеше и Маяковском! Не так давно «Независимая газета» решилась на «маленькую сенсацию» – напечатала стихи Пастернака и Мандельштама во славу Сталина. Михаила Гаспарова и меня попросили сопроводить их этаким небольшим комментарием. В своей статейке я написал, что нельзя объяснить эти стихи одним лишь страхом перед репрессиями. «Культ одной личности парадоксально вырос из культа большинства». Этот культ, предположил я, был характерен для отечественной интеллигенции, которая «словно явилась на свет с почти генетическим чувством вины перед Меньшим Страдающим Братом. Чувство это ее привело к неизбежному ощущению своей социальной неполноценности». И далее: «Масса, класс – вот она, истина. Количество стало знаком качества. Меньшой Брат совершенно естественно преобразился в Старшего Брата». Я подчеркнул, что вождь ответил «…тайному восхищению мощью». Сам Мандельштам (есть об этом у Струве) сказал об этих одах: «… болезнь… помрачение совести и рассудка». Бедняга! Но важно установить первооснову этой болезни – мазохический стыд за свою породу, мазохическое «чувство вины».

Вопрос отношений художников с властью, всегда достаточно непростой, приобрел совершенно особую сложность в послеоктябрьскую эпоху, когда художники признали за властью ее «народное происхождение». А уж такая генеалогия требовала к себе почтения почти молитвенно-религиозного, в духе догматов этой среды с ее, как я написал в заметке, «умозрительной, но и какой-то женственной очарованностью плебейством». Пейзане, конечно, умеют чувствовать, но весь этот хоровод на лугу десятилетия спустя не мог не вызвать как отрезвления, так, в сущности, неизбежной отрыжки. Недаром у немцев появилось такое понятие – «Die volksmuden».

Мудрость Бунина и Булгакова была не столько в их дальновидности, в их понимании опасности эгалитаристской идеи, сколько в их пушкинской независимости «и от царя и от народа». Она была по плечу немногим. Борис Леонидович хоть и был горний дух и парил в эмпиреях, тоже был далеко не прост (и необычной формой сочувствия по поводу смерти Аллилуевой и телефонным разговором со Сталиным, в котором он изъявил желание поговорить «о жизни и смерти», он гениально уверил вождя в своей спиритуальной нездешности и, можно сказать, выиграл жизнь). Он понял отчетливей многих практиков, что «напрасно в дни великого совета» (Роберт Конквест назвал его Большим Террором) «оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста». Но Великий Совет не терпел пустот. Они зияли и выглядели подозрительно. Они-то и казались опасными. Кто прислушался к пастернаковской формуле? Формулу дал другой поэт – Василий Иванович Лебедев-Кумач. «У нас героем становится любой». Любой становится и поэтом. Вакансия замещалась мгновенно.