Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Больших придурков и недоумков, чем европейские прогрессисты, трудно даже вообразить. Мои приятели были в Италии, как раз в эти дни бастовали студенты. Вечером советских гостей приводят в дом к старику-профессору, известному своими трудами. Он озабочен происходящим. «Молодые люди совсем не учатся, знания им совсем не нужны, они бастуют по каждому поводу». На обратном пути молодая дама, сопровождавшая моих друзей, обращается к ним с печальной усмешкой: «Ну? Увидали живого фашиста?»

В вечном споре традиции и авангарда неизменно побеждает традиция – ей важен предмет, а не амбиция. Авангард, возникавший во все времена, всегда угасал – нельзя постоянно пребывать в конвульсивном состоянии. (Кто помнит нынче про дадаистов?) В итоге роль его – вспомогательная. Всколыхнуть, освежить, растормошить – хорошо, если какое-то зернышко взойдет и останется в урожае. Вот так английские избиратели призывают порой лейбористов к рулю, чтобы те за отпущенные им годы скорректировали социальный баланс. Свершив свое дело, мавр уходит. Авангард самоутверждается, традиция исследует. Вот почему так прав был Бродский, когда он заметил, что «в культуре самое главное – всегда арьергард».

Не забывай: «Qui s’excuse, s’accuse» – кто оправдывается, тот себя обвиняет.

Надо отличать сердечную недостаточность от недостаточной сердечности. Трудно не вспомнить Альфреда Капюса: «Чем сердце суше, тем легче оно загорается».

Не мог бы художественно написать Сталина – не вижу в нем ничего человеческого.

В повествовании, как и в устной речи, неоценима роль аритмии. Ей свойствен равно эффект эстетический и эффект прямого воздействия. Поэтому опытный рассказчик точно так же, как опытный оратор, нипочем не забудет про «purple patch», этакий живописный лоскут, попросту «яркую заплату на ветхом рубище» своего текста.

Очень ясно представляю себе такой диалог недавних лет: «Что есть диссертация? Идея, разросшаяся до банкета». Оппонент: «Идейность, разросшаяся до банкета». Кадровик (с душевной улыбкой): «Анкета, разросшаяся до банкета».

Свобода относительна, братство сомнительно, равенство невозможно.

Глаза тяжелые, как камни.

Читая прозу ли, эссеистику ли, эпистолярию ли Пастернака, видишь все тот же маршрут его мысли: он объясняет любое явление (в том числе примитивное или враждебное) исходя из почти глобальных посылок, он наделяет его предназначенностью, закономерностью и неизбежностью, таящими в себе высший смысл, всегда поднимает его значение и словно срезает слой за слоем, добираясь до его сущностной тайны.

– Но ведь должна быть у человека надежда!

– Нет, где надежда, там и крах.

Этика как язык морали. Этика как платье морали.

Светскость в восемнадцатом веке называли людскостью – определения были и проще, и ближе к быту.

Какая нравственность может быть в политике, если геополитика – ее часть?

Эстетика начинается стилем и кончается стилем. Но наше общество на протяжении десятилетий создавало, чеканило и утверждало антиэстетический стиль.

Эксплуатация человека человеком – материнская ласка, если сравнить ее с эксплуатацией человека обществом. Вообще же надо перевести это слово. По-русски оно означает «использование». Один шаг до «востребованности». Кто ж о ней не мечтает? Всегда балансируем на грани между тем или иным понятием.

Нет наркотика беспощадней, чем чтение. От него и все радости и все беды.

Милиционер, мне сказавший однажды: «Нет зверя страшней человека», – не подозревал, что он перефразировал столь знаменитые слова Бэкона: «Сходство обезьяны с человеком делает ее отвратительной».

Советский Союз к своим сателлитам обращался, как оперная Кармен: «Меня не любишь, но люблю я, Так берегись любви моей». Тем более, что «законов всех она сильней».

Автор «Реализма без берегов» Роже Гароди принял мусульманство. Интеллектуализм без берегов.

Интерлюдия

Увижу ли я снова тебя, солнечное мое гнездо? Узнаю ль тебя, если увижу? Услышу ли вновь дорогие слова – «национальность – бакинец»?

Проклятый январь, чего не вместил он? Едва унялась, слепая от злобы, бессмысленная погромная сила, еще не высохла на мостовых пролитая армянская кровь, не улеглись каспийские волны под паромами с беглецами, а на несчастных бакинских улицах тяжко загрохотали танки. «Броня крепка» – спасти, утвердить готовые рухнуть структуры власти. И вновь валились замертво люди, теперь лилась азербайджанская кровь, смешиваясь с русской, с еврейской – взрыхляя землю бакинской кровью.