Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Цыгане – непонятый народ с Агасферовой судьбой. Вот уж где был поиск не свободы, а воли. Свобода – понятие политическое, она – противостояние власти. Поэтому свобода и несвобода живут рядом, в определенном смысле – даже нуждаются друг в друге. Воля – она всегда – вне закона, воля всегда – уход, побег.

Выдумывал он себя со страстью, с тоской, с маниакальным упорством. В сочиненном образе было так неуютно, ходил в одежке не по размеру, она спадала, свисала с плеч, но он терпел этот дискомфорт – все с тем же отчаяньем, с одержимостью верил, что маска станет душой. Когда наконец это случилось, выяснилось, что жизнь прошла.

Черт возьми, что же все-таки делать с евреями, если им выпало услышать десять заповедей и увидеть крещение? Эрик Хоффер объяснял юдофобство тем, что правоверие – религия неудачников. Тут верно, по крайней мере, то, что ущемленность – мать всех пороков и вдохновительница злодейств. Нелишне вспомнить и Достоевского, считавшего, что при истинной вере имеешь право и на бесчестие.

Все эти поиски архетипов, в сущности, боль по утраченной целостности, по первоначальной тотальности – в надежде изжить противоречия. Ищем тот потерянный мир, в котором сознание оставалось нерасчлененным и примиренным. Это богатство казалось бедностью, и мысль потребовала дисгармонии – так мы вступили на путь прогресса. Теперь безнадежно раздробленный дух возжаждал вернуться к первооснове – вполне обреченное предприятие.

Не будем отказываться от надежды. Тем более давно установлено, что надежда умирает последней, предварительно похоронив надеявшихся. И все же не будем ее терять. Вспомним про то, как один аббат грустно спрашивал у другого: «Доживем ли мы до прекрасного дня, когда отменят обет целомудрия?» Второй аббат утешил приятеля: «Мы с тобой вряд ли доживем, но наши дети – наверняка».

Сограждане делятся на жалкую кучку, которая говорит: «Вы прАвы» и на неисчислимую массу, которая говорит: «Вы правЫ».

Пафос созидания убивает вкус к жизни.

И вкусил Адам от древа познания, и увидел Бог, что это хорошо.

Люмпены и маргиналы – отстегнутые люди.

Нет более горького и более сладкого чувства, нежели ностальгия. Нет взгляда более затуманенного и более острого, чем взгляд в прошлое. Фейербах называл его «уколом в сердце».

– Боитесь ночи, она вас гнетет? Перебирайтесь в Воркуту – там ночи нет, сплошной день все сутки.

Идешь неведомо куда и думаешь: это твоя жизнь. Приходишь и видишь, куда ты шел – это и есть твоя судьба.

Комедию определяет ее интонация. Свою я нащупывал сперва неосознанно. Пожалуй, в «Измене» и «Карнавале» я окончательно в ней утвердился. Она возникала из подчеркнуто книжного, литературного языка в самых обыденных обстоятельствах, казалось бы, его исключающих. Артисты всегда пожимали плечами: «Как люди странно у вас разговаривают…» – и на спектаклях они поначалу всегда удивлялись, что зал смеется. Потом уже разбирались в том, что все-то дело в этом отказе от привычной им бытовой речи в привычной бытовой ситуации. Срабатывал замаскированный, неочевидный эффект пародии.

Чаадаев не был посажен в психушку, это начали делать в наше время. Но исходная посылка все та же – всякий нормальный человек не может думать не официозно. Имперско-восточный взгляд на мир! Пушкин все чувствовал и предчувствовал: «Да вот беда: сойди с ума, И страшен будешь, как чума, Как раз тебя запрут, Посадят на цепь дурака И сквозь решетку как зверка Дразнить тебя придут».

Кто так горько писал о России, как в своих стихах – Хомяков? Истинная любовь не слепа. Наоборот, обостряет зоркость.

Превосходное (и лаконичное) определение трех ликов невежества: «Не знать ничего, знать плохо и знать не то, что надо».

Лакшин постоянно убеждает, что я не должен жалеть о годах, отданных мною драматургии. Я не жалею, но не могу не думать о том, что, займись я прозой с младых ногтей, она по-иному сформировала бы мою личность. Театр требует быстрого успеха, а зависимость от успеха, в свою очередь, рождает зависимость от артистов, от публики, от рецензентов. Да, я стал лучше чувствовать ритм, мне легче дается диалог, я обострил свое чувство «сейсмичности», но человечески я бы выиграл, если бы с юности привыкал к затворнической жизни прозаика.