Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Наиболее изнурительный вид честолюбия – стремление угодить себе. Недостижимая мечта, если ты не утрачиваешь трезвости.

Исторгая позавчерашние лозунги, размахивали вместо флагов подонками.

Младенец с взрослым лицом, сулившим грешную жизнь.

Отрепетированная скромность завоевателя.

Интерлюдия

«Лихорадка, родственная чуду. Так и не постигнешь никогда, Как она приходит ниоткуда, Как она уходит в никуда». Наспех записанные стишки – вечная глупая надежда, что рифма привяжет к бумаге облако, когда капитулирует проза. Нет, как и прежде, так и сегодня, не уловить, не поймать мгновения, когда зарождается горячка, и ты уже словно перемещен в неведомое тебе измерение. Смута в душе и смута в мыслях, отчетлив лишь этот тревожный жар, который пульсирует в висках и что-то сулит, а что – Бог знает… В юности я мечтал научиться вызывать в себе эту странную дрожь, предшествующую рабочей страде. Как многих, меня раздражало и злило знакомое высокопарное слово, когда-то придуманное поэтами. Нет вдохновения, есть мой труд. Оно его часть, мгновение старта, продленное непонятным образом, чтобы вместить в себя всю дистанцию. Я приручу его, научусь. Позже, однако, пришлось согласиться: «Как оно приходит ниоткуда, Так оно уходит в никуда».

То, что мы с вами приобрели за это столетие, даже страшней, чем то, что мы за этот срок потеряли.

Когда читаешь интерпретаторов, дивишься интеллекту писателя, его стратегическому мышлению – как мудро он сумел подчинить единой концепции все свое творчество!

Но наше почтительное удивление не выдержало бы никакого сравнения с удивлением самого писателя, прочти покойник такие исследования.

Должно быть, он испытал бы стыд, вспомнив, как весело и свободно, повинуясь какой-то неведомой силе, Бог знает зачем в нем поселившейся, исписывал он гору бумаги. Помнится, это Гете заметил, что «принципы вредны для гениев». И добавил: «вреднее дурных примеров».

Толстой знал, что жить надо не по «чужой» – придуманной совести, а по своей, по той, которая тебе посильна. Говорят о его нечеловеческой требовательности, но ни один гуманист на свете не понял, что ноша должна быть посильной.

Бессмертный язык советской эпохи вошел и в кровь и в плоть соотечественников. Нет, больше – он их переиначил. Вот рассказ одного милиционера: «Я сказал этим двум товарищам, чтоб они вышли из машины, дал предупредительный выстрел, потом поставил их к ней лицом, сказал положить на капот руки. Вдруг кто-то бьет меня по голове заточкой. Я падаю, а эти два товарища меня начинают избивать».

С каким восторгом, должно быть, наши чиновники прочитали бы то местечко у Маркса, где он называет государство «частной собственностью бюрократии».

Прежде чем говорить о нравственности, о демократии, об ответственности, вспомним, что редко моем руки, никак не наладим канализацию, что нужники с очком до сих пор большая часть отхожих мест.

Есть лишь тебе принадлежащая тайна – любовь к земле, на которой родился, и есть площадной патриотизм голосовых связок и маршей – между ними нет ничего общего.

Диалог: «Как мне жаль, что вы похоронили своего отца». – «Что ж мне было делать? Он умер».

Страшная пьеса не трагедия, не драма, даже не трагифарс с элементами триллера. Какое-то макабрическое действо – к антракту в зале никого не осталось.

Спор Книппер-Чеховой и Пастернака о том, как следует перевести гетевское «Als ich noch selbst in Werden war». Пастернак перевел: «Когда все было впереди». Книппер справедливо возражала. Возможно, «Когда я сам еще взрастал» было бы точней.

Интеллектуал отзывается мыслью, интеллигент – своей душой. Это, однако, не означает, что второй вовсе не должен задумываться, равно как первый – нечто испытывать.

И с каждым днем все больше было у него сомнений, что и пейзане чувствовать умеют.

Все то же самое, будь ты неладно! Гете писал, что «пробудившиеся таланты – отщепенцы эпохи застойного … искусства».

Когда отчетливо понимаешь, что минет всего несколько лет и все, что я написал, умрет, я утешаюсь его словами: «Звуки отмирают, но гармония остается». Какой-то мотив, какая-то нотка…