Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Две несхожие меж собою подруги. Одна – милая, благородная дама с внутренней жизнью и диатезом. Другая – резкая, непреклонная, с вердиктами без права кассации – не женщина, а гражданин мира.

Читая Гумилева, все помнишь, что однажды его бросят в подвал и расстреляют без сожаления, читаешь о молодых поэтессах, о рафинированных эрудитах и знаешь, что участь их, в общем, сходна, что их растопчет палаческий век, – на ум являются слова Манна о «связи эстетизма с варварством». Ясно, что речь он ведет о другом, но ведь у каждого своя жизнь, а значит, свои ассоциации, свой собственный драматический отклик, нежданный порой для тебя самого.

Он завершил образование на слове «антиномия». «Апперцепция» осталась неодолимой твердыней.

После двух войн двадцатого века торжествовала трагикомедия, а на исходе его пришел и утвердился постмодерн – жизнь отразилась, как балаган. Иначе и быть не могло. Исход трагического – надежда, основа иронии – безнадежность.

Человеку с живым воображением противопоказано заживаться.

Можно сказать, что бифуркация – это детерминанта времени. Можно доходчивей: спасайся, кто может!

Она охотно (и часто) писала о том, как неистова в любви, как адски счастлив ее избранник. Захотелось взглянуть на эту вакханку. Боже, какое разочарование!

Глупые хохочут, умные смеются, мудрые улыбаются.

Наиглавнейшая заповедь старости: «Не говорите, пока вас не спрашивают».

С этой прославленной актрисой, славой и гордостью Дома Островского, я познакомился после того, как моя пьеса «Молодость» была там поставлена. Произошло это в 49-м. Однако увидел ее я впервые лет за пятнадцать до знакомства – в мае 34-го года, когда меня привезли в Москву, – вскоре после выхода в свет моей тощенькой книжечки стихотворений, мне было девять с половиной годков, и предстояла мне встреча с Горьким.

В Москве мне дали возможность увидеть два наиболее громких спектакля. Первый – «Воскресение» во МХАТе с Качаловым, читавшим авторский текст, и с Еланской – Катюшей Масловой. Второй – в Малом театре – «Стакан воды», где Радин, упоительный Радин, виртуозно играл роль Болинброка, она же – роль герцогини Марльборо. От спектакля осталось ощущение праздника – каскада, фейерверка, сверкания. Радин представал во всем блеске своего отточенного таланта, партнерша его была так хороша, так неотразимо прекрасна, что тут уж некогда было думать о том, как дивно плетет она кружева. Не только все мужчины в театре, но и я, девятилетний птенец, был покорен такой совершенной, такой триумфальной красотой.

Спустя год после премьеры «Молодости» мы оказались в одном санатории – в то лето в нем проводили досуг многие артисты из Малого, среди них Шатрова, вдова Радина, с ее тогдашним мужем – гигантом, ответственным министерским работником, старик Владиславский с молодой женой, артисткой Полиной Богатыренко, и кто-то еще, уже не помню. Несмотря на солидную разницу в возрасте – было мне двадцать пять, ей – вдвое больше, мы часто прогуливались, а дважды сходили на Большое Седло, ходоком она была первоклассным.

Однажды я обратил внимание на то, что курортная расслабленность словно покинула мою спутницу, на прекрасном лице обнаружилось строгое, почти торжественное выражение.

– Директором театра назначен Михаил Иванович Царев, – сообщила она. – Это радостный день.

И объяснила, что выбор правительством такой фигуры на этот пост означает особое доверие власти первым артистам Малого театра и имеет значение политическое.

Это ощущение собственной личности важной частью импер-ского механизма было свойственно всем главным артистам славного театра – исключение составляла, кажется, одна Турчанинова. Даже Вениамин Цыганков с его ироническим складом ума нет-нет да и говорил с абсолютной серьезностью: «Как человек государственно мыслящий, я отчетливо понимаю необходимость этой акции» или, наоборот: «Как человек государственно мыслящий, я против импульсивных поступков». И из его смеющихся глаз вдруг исчезала вся игра, всякое подобие жизни, они странным образом каменели, благо что это длилось недолго.

Спустя неделю она собралась в Москву, не использовав своего отпуска.

– Нет, разлеживаться не время, – сказала она, – пора возвращаться. Нужно помочь Михаилу Ивановичу.

И тень глубокой державной заботы словно ненароком упала на ее алебастровое чело.

Во все последующие годы мы не виделись – нашим жизням, в общем-то, негде было пересечься, были две-три случайные встречи – поздоровались и разошлись. Я почти не бывал в Малом театре и не видел ее на сцене. Знал, что она теперь выступает скорей как общественница, чем актриса, – возглавляет какую-то комиссию.

И вдруг однажды, году в 1975-м, а может быть в 1976-м, она пригласила меня к себе. Это было изрядным сюрпризом, и я пришел к ней заинтригованный.

Она сказала: напишите мне пьесу.

Я растерялся, что тут ответишь? После паузы сказал: я подумаю. Нужно понять, о чем она будет.

Она улыбнулась:

– Сюжет уже есть. Вам надо только его развить.

– Какой же сюжет?