Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Способность к самооценке в молодости означает недюжинность ума и вялость чувств.

Талант и метод соотносятся так же, как организм и механизм. Свобода мысли не только выше, но и важней свободы слова, которую часто воспринимают единственно как свободу брани, причем в самом буквальном смысле. Впрочем, в наши дни лалокоприя в словесности уже демонстрирует не эпатаж, не постмодерн, не демократизм, а трезвый коммерческий расчет.

Помню, старого ортодокса Гуса коллеги-критики не избрали в свое партийное бюро. Он смертельно обиделся и сказал: «Отхожу от политической деятельности». Слова эти, сами по себе уморительные, звучали особенно комично в стране, в которой политической деятельностью занимались максимум пять человек, состоявших в Политбюро.

Атака на художественную традицию не только юный протест против старых догм. Войдите в нелегкое положение генерации, приходящей в искусство, – она обязана удивить. Авангард и новаторство в первую очередь борьба за внимание аудитории и лишь во вторую – борьба с академиками. В былые века об этом догадывались. В те поры появившийся автор должен был себя показать в каноническом общеизвестном сюжете, дать собственную незаемную версию какого-нибудь знаменитого мифа.

Александр Зиновьев горько сетует: ему пришлось написать на Западе «тридцать замечательных книг», чтобы выжить. Этому профессиональному логику не приходит на ум, что нормальный человек должен радоваться, что сумел написать и издать столько «замечательных книг» – все остальное не так уж важно. Жалобы его, в общем, понятны, но это не жалобы писателя. Несколько здравых соображений тонут в потоке райкомовских лозунгов – Сталин велик, Брежнев дал благоденствие, сладко жить, когда доброе государство тебя обеспечивает пайком. Забыт произвол коллективизации, голодомор, террор, Колыма, Катынь, повальное воровство, уничтожение цвета нации, расстрел рабочих в Новочеркасске, Венгрия, Прага, Афганистан, опустошение поколений, мерзость социальной селекции, выбрасывавшей на поверхность жизни самых больших тупиц и мерзавцев, забыто все, о чем он писал, расшатыванию чего так способствовал. Вот уж поистине – дар напрасный!

Сегодняшние герои – завтрашние злодеи.

Привычка – замена любви в той же степени, в которой мера – замена таланта. Самоограничение эстетично. Не больше того. Но и не меньше.

Цветаевские анжанбеманы удивительно соответствуют автору. Толчок, отрыв, перелет, сухость в горле, скупость жеста, все лишнее – прочь. Непримиримость, непримиренность. Диалог с жизнью – на языке ультиматума. Или – или. Без компромиссов.

Знаменитое открытие Пушкина «Прошла любовь – явилась муза», слава Богу, не всеобъемлюще. Когда хорошо любится – хорошо пишется.

Советский классик: признан, увенчан, благополучен, нерукопожатен.

Радек мог стать при Сталине Геббельсом. Много сходного – внешняя неказистость, одаренность, темперамент, цинизм. Не повезло. В отличие от Гитлера Сталин не прощал своим сотрудникам яркости.

Как говорят об иудео-христианской цивилизации, так можно сказать и об иудео-христианском религиозном родстве. В конце концов, Ветхий и Новый Заветы нерасторжимы и Сын Человеческий в то же время и Сын Иудейский. Мысль Распутина о подспудном соперничестве потому и не бесталанна, что в ней есть намек на семейный спор – слишком уж крепко связаны вздорящие, чтоб разойтись в разные стороны.

Тема, болезненная с давних пор для отечественной словесности. У Розанова – и вовсе мучительное, похожее на самоистязание чувство, нечто среднее между тягой и ненавистью. Что удивительного, что оно вошло и в генетический код читателя?

Существует закон природы – побеждают не первые, а вторые.

Саша Володин так настаивал – и в жизни и в творчестве – что человек уже по определению счастлив, что было понятно: жить ему тяжко.

Однако вернемся к нашим баронам. Вернемся, вернемся к нашим баронам!

Чем дальше, тем отчетливей видим на обескураженных ликах сограждан: свобода выбора – это неволя. Так хочется снова вдохнуть полной грудью клейкий запах поры гниения.

Когда говорят о несовместимости политики с нравственностью, оппоненты немедленно вспоминают о Сахарове. Очень смешно. Ибо именно Сахаров и подтверждает эту истину. Вот уж кто вовсе не был политиком.

Чем дольше тружусь в драматургии, тем вижу ясней: бытовая речь безжалостно оскопляет мысль. Нужно искать особый звук, равно удаленный от быта и книжности.

Его гордо вздернутый подбородок вызвал в памяти не Мандельштама, а лошадь, взнузданную до упора.

Еще раз о булгаковской лексике. Дореволюционный словарь воссоздавал и ритм и воздух милой ему ушедшей жизни. Только кажущаяся ирония щитом укрывала эту «диверсию». Разумеется, картонным щитом.

Большинство заповедей покоятся на трезвом негативном подходе к несовершенному человечеству. «Не…», «не…», «не…». Этот подход в двадцатом веке был воскрешен и развит анкетой. «Не участвовал», «не состоял» – идеальная самохарактеристика.