Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Эрнст Неизвестный резким движением подтягивает щеки к подглазьям – это обозначает улыбку. Сообщает с трибуны аудитории: «Женщины, с которыми я спал, рассказывали, что во сне я лежал с крепко сжатыми кулаками».

В конце концов, что такое комета? Всего лишь застывший аммиак.

Не следует спешить с приговором, как и со всяким скорым решением. В жизни компульсия приводит к самым непредсказуемым действиям – от клептомании до войны, но застоявшаяся мысль нуждается в этаком адреналине, в некоем иррациональном смещении – может быть, оно сдвинет полог.

Черчилля однажды спросили, как он сумел при своих обязанностях достигнуть столь преклонного возраста. Он ответил: «Никогда не стоял, когда можно было сидеть, никогда не сидел, когда можно было лежать». Я отношусь вполне серьезно к словам покойного премьер-министра.

«Безобразнейшее произведение искусства», – сказала Софья Андреевна Толстая о памятнике Пирогову. Как может эпитет «безобразнейшее» относиться к «произведениям искусства»?

Еще одно печальное сказанье, Еще один безрадостный сюжет. Такая жизнь дается в наказанье. Но все проходит – вот ее и нет.

«Согражданин я каждого, кто мыслит», – сообщает Ламартин. Достойно по намерению, высокомерно по сути, пародийно по звучанию, безопасно по последствиям.

Старый Шодерло де Лакло в Милане, в ложе театра «Ла Скала», встретился с молодым Стендалем. Встреча по-своему символическая, ибо автор «Опасных связей» увидел будущего автора книги «О любви». Восемнадцатый век передал девятнадцатому свой опыт для нового постижения все той же «науки страсти нежной». Опыт, которым никто не воспользовался и который еще никому не помог. Тем более, что в минувшем столетии эта наука была сродни блестящему озорному искусству, напоминая эффектный театр, а новый век подошел к ней со скальпелем, надеясь найти закономерности и безошибочные решения. Нет, не случайно «Опасные связи» поныне источают энергию, в то время как руководство Стендаля задыхается от собственной немощи. Первую книгу писал победитель, вторую – хронический неудачник.

И в той же ложе тот же Стендаль однажды увидел еще молодого, неведомого ему человека. Еще не зная, кто был вошедший, он сразу же испытал ощущение необычности происходящего. Все вокруг чудодейственно изменилось. Кто-то негромко сказал: лорд Байрон…

Все условно. Чем так плох конец века? Тем, что все-таки завершает сто лет одиночества? Непонятно. Разве хуже был финал девятнадцатого начала двадцатого? Вовсе нет. Нынче думаешь со страхом и с ужасом о пришествии двадцать первого века.

Ни с одной обязанностью не расстаются с такой готовностью и удовольствием, как с обязанностью думать.

Точно так же, как необъяснимо письмо, у которого нет адресата, бессмысленно и бесплодно творчество, не находящее ответа. Боги! Как страшно сознавать, что я бы писал и один, на острове, отрезанный от остального мира. Неисцелимое помешательство.

Шкловский говорил мне, что Пушкин женился на Натали Гончаровой, оттого что она была похожа на Ризнич. Если это так, а сдается, что так, то как не вспомнить свой давний вздох: все достается вторым, а не первым. Копии, а не оригиналу.

«Миг блаженства век лови» – Гете хотел остановить мгновенье, Пушкин – поймать, но оба мечтают о том же самом – сделать миг веком.

Есть в русском языке одно слово, которое ни на какой другой не переводится, – слово «тоска».

Скандальный репортер о себе: «Разве можно приручить уссурийского тигра?»

Модельер З. (беседа на телеэкране): «Это плата за мой огромный талант», «душа моя – светла», «моя мощь – от Бога». Эфир окончательно обнажил и сам обезумевший балаган и помешавшихся скоморохов.

Был странный ежегодный обряд – первомайские лозунги партии и комментарии средств информации. «С огромным подъемом встретили шахтеры Мосбасса призывы Центрального Комитета». Не было худших пропагандистов, чем те, кто служил этой системе. Стоит только себе представить, как выглядит этот «огромный подъем». Вот встречают друг друга шахтеры на улице. «Ну что, Колян, слышал призывы?» – «Слышал, Серега, душа поет». – «Дай поцелуемся на радостях…» – «Давай, чертушка, и меня пробрало…» Все радостно поздравляют друг друга, лобзаются, кто-то уж очень чувствительный смахивает мужскую слезу. То же – и деятели искусств. Счастливый сияющий Шостакович душит в объятиях Хачатуряна.

«Я помню чудное мгновенье». И у самой Анны Петровны «чудный» – любимейший эпитет. Словарь ее вообще занятен, полон нездешнего очарования. «Барон Дельвиг, – пишет она, – лечился от воображаемых болезней у всяких эмпириков». Восхитительно.

Бюджет в России меньше, чем бюджет. Разменная монета политики. При этом – фальшивая монета.

Фраза из возможной рецензии: «Сводный хор сексуальных меньшинств с чувством спел баркаролу Глинки „Уснули голубые сегодня, как вчера”».

Едва различимые следы от пестрого хоровода женщин.