Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Не только преступника тянет на место преступления, но и жертву влечет на место мучений.

Сколь ни прекрасна неожиданность, ничто не дает произведению такой впечатляющей силы, как целостность.

Wishful thinking – основа воображения. Сначала мы выдаем желаемое за действительное, потом – парим.

Когда мы советуем собеседнику, мы в чем-то раскрываем себя.

Гордиевы узлы нашей жизни не распутываются руками, не разрубаются мечом – вервии попросту истлевают.

Американский идеал – мужчина, всегда скупой на слово, с выдвинутым вперед подбородком – вызвал к жизни весьма обильную, весьма плодоносную ветвь прозы – от Хемингуэя до Хэммета. Understatement – недосказанность, преуменьшение. Оно было действенно в описании, неотразимо в диалоге – любой герой обретал значительность, казалось, что за его недомолвками скрывается богатейший мир. Но все не раз и не два повторенное, ставшее общим достоянием однажды становится самопародией. Бедный Папа! Его последние опусы я уж не мог читать без улыбки.

Народ, вполне себя понимающий, не слишком любящий сам себя, не понимает народолюбцев.

Загадочна Русь – Новочеркасск, где коммунисты стреляли в рабочих, на выборах голосует за первых.

В обществе, где правота за агрессией, где аргументы под подозрением, а оправдание почти улика, не следует добиваться истины. Qui s’excuse, s’accuse, – говорят французы.

Диалог в день президентских выборов. Во дворике за дощатым столом выпивают четверо работяг. «За кого голосовал-то?» – «За Ельцина». – «А почему не за Зюганова?» – «Чтобы опять на весь район одна пивная бочка? Маком».

Мера влияния литературы в конечном счете невысока. Известны слова молодого Ульянова о том, что, когда он кончил читать «Палату №6», вся Россия ему показалась этой палатой. Такое юношеское впечатление не помешало впоследствии, в зрелости, сделать Россию Лобным местом.

В «Старой рукописи» лет двадцать назад писал я о профессоре Каплине, который сводил счеты с историей, ибо не находил в ней разумности. Эмоциональная потребность в рациональной первооснове! Все полагаем, что в тупики мы попадаем по несчастливому, злому стечению обстоятельств. Барт справедливо напоминает: «Это не лабиринт, это – дом».

Дружба народов – это понятие не менее искусственное, чем вражда народов. Навязываются и та и другая. Дружить или враждовать могут люди, а не сообщества или этносы. Оставили бы, наконец, их в покое.

В «Новом времени» – забавная фраза о греческой политической жизни. «Ожесточенные распри в ПАСОК. Секретарем движения, скорее всего, станет К. Скандалидис».

Он рассказывает на ТВ о смуте. Работает, как крепкий актер. То подвывает, то грозно шепчет, то сардонически смеется, то неожиданно скорбно смолкает. Все это словно растворено в монархическо-религиозном тумане. Полный набор аптекарских слов: «очищение», «омовение» и, конечно, на каждом шагу – «покаяние».

Как пресно и буднично настоящее, как роскошно и богато минувшее. Как прельстительно будущее в юности, как страшно выглядит оно в старости!

Хочу сообщить тебе мой ветхий завет. Очень ветхий. Можно сказать, прохудившийся: «Пройдет!»

Четвертая симфония Шостаковича, написанная в 936-м, четверть века ждала своего исполнения, лежала, запертая в столе. Он жил, навсегда придавленный страхом, подписывая всякую официальную пакость, был, казалось, непоправимо разрушен. Но с какою непостижимой силой сжатой пружины он распрямлялся, когда начинал записывать музыку, звучавшую в его существе. Маленький, худенький, с птичьим личиком, смешно нахохлившийся воробышек, с неповинующимися руками, он обожал спортивные игры, был сумасшедшим футбольным фанатиком (в юности написал балет о футболистах – своих кумирах). Все, чем болел, все, что любил, все, что его душило и мучило, – все было воплощено и рассказано.

Террор, СПИД, потопы, трясение почвы – эффектно кончается тысячелетие.

Страстная философия заразительней взвешенной.

Жестокий жизнерадостный отрок.

Разве мы себе принадлежим? Вагнер однажды провозгласил: «Политический человек противен», но стал тем не менее политическим символом.

Все песенки мира лишь об одном, все то же чередование слов – Je t’aime, Ich liebe, I love you, люблю…

Писатель граф Соллогуб от дряхлости «ополоумел», как свидетельствует Анатолий Кони. Был угнетен великой миссией, порученной ему Господом Богом, – «оплодотворить девиц всей планеты». Дело немыслимое! Он жаловался: «Меня и на пол-Европы не хватит». Никто не догадался сказать ему, что иногда и Господь пошучивает. В минуты хорошего настроения творит божественную комедию.

Помню, когда писал я «Странника», уже не мысль, а страсть мной владела – вбить в головы, в души, простую истину: стоит только надеть на художника идеологический хомут, и он обречен пойти ко дну. Не зря же мой Денис утонул.

Дождливый июль. Смотрю в окно, и сразу же вспоминается Бродский: «Конец июля прячется в дожди, как собеседник в собственные мысли». Одна-единственная строка, ни одного притянутого слова, а дна не достать – такая тоска, такая приговоренность лета, такая унылая невозможность вырваться из своего одиночества.