Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Мужайтесь. Пяти лет не пройдет, и все сегодняшние заботы покажутся вам столь же смешными, как ваши сегодняшние обольстители, сегодняшние персонажи арены. В начале первой мировой войны Томас Манн считал, что это война культуры (Германия) против цивилизации (Франция и Великобритания). Впоследствии его брат Генрих Манн писал о подобных шовинистах: «Они сделали выбор между мгновением и историей». Не спешите остановить мгновение – еще придется его стыдиться.

Слоновая кожа человечества выдержит любую прививку. Даже такую, как Освенцим. Немного выждать, перетерпеть исторический миг и – можете действовать! Трупный яд заново обретает прельстительно сладкий аромат.

Поистине святой человек – делал из своей жизни пытку.

Мужское тщеславие рядом с женским не более чем скифский курган, поставленный рядом с Эверестом.

Известное определение «социалист чувства» подразумевало, что этот социалист хочет заняться экспроприацией, не изучив предварительно Маркса.

Должно быть, можно обосновать математически эту теорию прилива и отлива идей. Или – псевдоидей, не имеет значения.

«Точно знаешь, чем пахнет национал-социализм, – потными ногами в высокой степени». Так и вижу лицо Томаса Манна, когда он записывает эту реплику, альпийски бесстрастный лик мыслителя, вдруг исказившийся от рвотной судороги.

С каким пониманием и состраданием он писал о Гансе Фалладе, который лепечет в своем предисловии о «крови и почве» с единственной целью – как-нибудь напечатать роман. «Бедный немецкий писатель! Непременно должен быть нынче из деревни…»

«Иосиф и его братья», слава Богу, творение художника par exellence. В «Лотте в Веймаре» мыслитель теснит художника. Все действующие лица – Томасы Манны в большей мере или в меньшей мере.

Старею. Днем не хватает сил, чтоб воплотить ночные призраки.

«Доброе утро». – «Привет, харизматик». – «Не плюй в харизму – пригодится…»

Этакий великолепный курорт. Этакий шоколадный грум распахивает перед тобой дверь отеля. Войдешь, и навстречу тебе идет этакий лорд Чарльз Эпштейн.

Бедные дикие племена! Ни света, ни зрелищ, ни парламент-ской жизни. Случаются и стихийные бедствия. Всего и осталось, что делать детей.

Как донести до читателя ауру? Прежде всего – не вносить в декларацию.

Интерлюдия

Подозреваемая в меланхолии ностальгия – чувство оптимистическое. Она окрашивает минувшее в самые розовые тона.

Когда я смотрю на стариков, уродливых от кипящей в них ненависти, с их перекошенными лицами, с портретами Сталина в руках, я вдруг, неведомо почему, вспоминаю, как летом сорокового, пятнадцатилетним, приехал в Москву. Шел поздним вечером, сбился с пути. На перекрестке с ноги на ногу переминался молодой человек, высокий, мощный, широкоплечий, в костюме, несмотря на жару, старше меня лет на десять-двенадцать. Он нервно посматривал на часы – когда я спросил, как лучше пройти на Зубовскую, не сразу ответил, мысли его далеко порхали. Потом, получив все разъяснения, я медленно шел к месту ночлега, думал о том, что сейчас к нему, стуча каблучками, примчится девушка, и тихо завидовал – вот счастливец!

Вечер был ласков, воздух прозрачен, Москва несла меня, как река, теплая, праздничная, в огнях, грустно, что скоро мне уезжать.

Если, Бог дал, он прошел войну, если, дай Бог, он еще жив, то, верно, сейчас он среди этих старцев. Что ему Сталин? Все дело в том, что в то кровавое лихолетье, перечеркнутое злодейством и ложью, он стоял на перекрестке, ждал девушку, а она спешила к нему, топ-топ, стук ее каблучков все ближе. Был же, был этот перекресток, этот июньский вечерний час! Как же отдать его, как отречься от этого вечера, этого часа?