Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Сначала осязаешь героев и окружающую среду. Потом ты даешь им срок опериться. Потом начинаешь записывать текст. Потом пытаешься обогатить его – лексику, характеры, замысел. Пытаешься расширить пространство и углубиться в его подполье. Потом перебеливаешь – раз за разом – свою исчерканную писанину. В конце концов, мало что остается от первых проб – интонация, звук.

Немирович-Данченко запрограммировал провал своей мемуарной книги, когда он начал ее словами «мои биографы». Этого ему показалось недостаточно – через несколько строк он повторил любимое слово. «Мой биограф Юрий Соболев…» и так далее. Что делает старость! Бесспорно значительный человек начинает, напыжившись, уговаривать в своей значительности себя самого и гипотетических читателей.

У жизни в запасе всего три радости – любовь, природа, творческий жар. Немного. Однако не так уж мало.

Еще одна сенсация в духе сегодняшнего безумия. Слух, что вдруг нашлись документы: Богдан Хмельницкий – сын мясника-еврея. Недурно. Стало быть, присоединение Украины к России – еврейские интриги. Что же до еврейских погромов, которыми гетман так прославился, то надо же было ему доказать свою чистоту и незапятнанность. Словом, quod erat demonstrandum.

Так соблазнительно поверить тому, что Мопассан был сыном Флобера. При том, что есть еще оба Дюма, братья Эдмон и Жюль Гонкуры, французская литература выглядела бы семейным делом.

А жил Мопассан рядом с Гуно – работая, слышал его мелодии, доносившиеся из соседской квартиры. Я уж не говорю о том, что с вдовою Жоржа Бизе, Женевьевой, он тоже был близок – этой судьбе выпало вдоволь всяческой музыки. Как подумаешь, завидно все складывалось – среда на диво, работа в радость, утоленная любовь к путешествиям, обожание женщин, верность читателей. Какая могла быть славная жизнь, если б не этот проклятый сифилис!

Впрочем, я уж не раз замечал, что и долголетие – не подарок. Другая возлюбленная Мопассана, обольстительная графиня Потоцкая, признанная королева Парижа, умерла в плебейском квартале Пасси во время немецкой оккупации. Труп ее был обглодан крысами. (Трудно не вспомнить Дуню Эфрос, невесту Чехова, – она из Парижа была немцами увезена в Маутхаузен, где и встретила свой конец.) Но и самая обычная старость тоже богата дурными финалами. Чтоб завершить музыкальную тему, возникшую в связи с Мопассаном, вспомним и старика Массне. Играл на балу у Мопассана и зарабатывал этим на хлеб. Стояло блюдо, в него швыряли деньги для нищего пианиста. Хозяин был много щедрей, чем гости.

В лесу к грибам подходить опасно. Уж так живописны мухоморы – такой густой терракотовый цвет, так по-кондитерски присыпаны белой глазурью – тянет сорвать! Просто распахнутые зонты над столиками летних кафе. Сколько лежит таких мухоморов на книжных лотках и как зазывают – форматом, названием, цветом обложки!

Халдеи в Ираке к Христу обращаются на его родном языке, то есть на арамейском.

Насколько лучше сказать «подколодная», чем «подспудная», – никакого сравнения» Подколодная тоска – это поэзия, а от подспудной тоски и впрямь лишь тоска. Каждое слово имеет место. Скромный человек – превосходно. Но – скромный писатель? Примите сочувствие. Скромное искусство, скромная наука – спаси нас, Боже, от этой скромности.

Сегодня вновь перечитывал Бунина. Что за зрение было ему дано! Чего стоит «блеск выспавшихся глаз»?! А этот «золотистый цвет луковой шелухи»? Просто чудо. Но – слишком сильная индивидуальность. Не растворяется в своих персонажах. Как правило, все его герои разговаривают не хуже него. Совсем еще юноша в «Натали» сыплет периодами, отточенными, отграненными, даже блестящими, на уровне первоклассной прозы. Его собеседница – кузина, старше его годом-двумя, даст сто очков любой стилистке. И Бог с ним! Так хорошо говорят, что уж не думаешь об их возрасте.

Сила его в мгновенной реакции, в непостижимом чувстве подробности. Нет просто «сада» – три взмаха кисти, и перед нами вся его флора, мы обоняем все его запахи. Стоит ему написать слово «воздух», и он расскажет, чем воздух дышит. Нет просто пробежавшей собаки, просто блеснувшего фонаря. Он не боится быть расточительным – слишком богат! – не экономит, деталей всегда у него в избытке, он расщепляет любой предмет, любое явление, а если захочет, то раздробит минуту на миги – и сделал это гораздо раньше, чем зарождавшийся кинематограф. Но свой – хозяйский! – отсчет времени. Его ощущение движения свободно от страха утратить темп, сбиться с него, засбоить, отстать. Столь высоко ценимой сжатости всегда предпочтет густоту, достоверность и соучастие читателя в каждой прочитанной строке.

Неожиданное влияние неожиданного сочетания. «Солнечный вечер». Что тут особенного? Солнце поздно заходит, все очень просто. А вот поди ж ты… сильно воздействует. Это вам не «солнечный день».

Яхонт пленительней, чем рубин, смарагд притягательней изумруда – меж тем они значат одно и то же. Восприятие придает нечто новое даже устойчивому содержанию. Влияние может быть радикальным. «Яхонтовые звезды Кремля» – да это же почти революция!