Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Мой Ромин меня не отпускает. Начал набрасывать «Тень слова».

Покойный Н. Харджиев определил воспоминания как «подлый жанр» (свидетельство В. Козового). Какой манихейский радикализм! Одни относятся к «подлому жанру», другие – к самому упоительному. Счастье, что Герцен так не думал.

Прекрасно сказал Осоргин о Зайцеве – «всегда чувство, но в его страсть не верится». Паустовский был тоже бесполым писателем. Что ж, и в кружевной акварели много лишь ей присущей прелести.

Вот уж кого разрывали страсти – в жизни не меньше, чем на бумаге, – Бунина! Как в нем легко совмещаются столь глубоко христианское верование и чисто языческое мирочувствие.

28.8. День Успенья. Все же «Гавриилиада» – исторический подступ к этой теме.

Во всем человечестве, на всем белом свете любил меня абсолютной любовью только отец. И этой любви хватило, чтоб согреть мою жизнь на все эти сорок лет без него.

Интерлюдия

Так и не вбили в мою глупую голову рассудительные японцы, что прошлого уже нет, а будущего может не быть. Все, к чему привыкаешь, не дает радости. Только на то и способен, что думать: через три месяца – семьдесят два. Всего каких-нибудь семь-восемь лет, если Зиждитель мне их пошлет в своей неизреченной милости, и я буду с печальным восторгом вспоминать, что в свои семьдесят два исправно трудился, не имел седины, был способен на длинные маршруты, мог носить немалые тяжести и подниматься с ними в гору. Слышал все же достаточно сносно, читал запоем, любил любовь, а вся семья моя была рядом. Что ждал я выхода «Авансцены», задумывал свои новые вещи, что репетировалась в Театре Пушкина моя «Варшавская мелодия» спустя тридцать лет после того, как я записал ее в Ялте в апреле. Что шла двадцатый сезон подряд на сцене «Царская охота», порою вспыхивая на экране, а еще три пьесы шли у ермоловцев – словом, имел я все основания не жаловаться на свою судьбу. А думал я между тем об одном – мне семьдесят два и жизнь прожита.

Революция, как давно известно, предпочитает есть за обедом своих сыновей и дочерей. «Реакционеры», «академисты», «буржуи», «социально далекие» Станиславский и Немирович, как бы «принявшие» новый режим, были увенчаны его регалиями и вознесены на вершины, а «вождь театрального Октября» Мейерхольд был гоним, а там и расстрелян.

О самих «деятелях революции» нечего даже и говорить. Наиболее жестокие из победителей, стремясь скорей обрести респектабельность, уничтожают их как свидетелей совершенного на пути восхождения.

Суть в том, что творцы справедливого общества чувствуют свою криминальность.

Этакое деловое колибри.

В старости ошибаешься реже. Еще бы! Ошибки – это жизнь.

Раневская сказала Михоэлсу: «В вас живет Бог». Михоэлс усмехнулся: «Если он живет во мне, значит, он в меня сослан».

8-го августа, за несколько дней до пятидесятилетнего юбилея постановления о журнале «Звезда», памятник главному герою незабываемого документа Михаилу Михайловичу Зощенко, установленный в Сестрорецке, был обезглавлен – с ним до сих пор не свели счеты, его жизнь деятельно продолжается. Как сказал Франс о Золя: «Не будем его оплакивать, будем ему завидовать».

Надпись на книге, подаренной жене: «Святой Тате от святотатца».

Все чаще является старый сон, старая жгучая мечта: мне еще нет тридцати пяти, я живу в южном городе, в одиночестве, в окно струится желтый утренний свет, на дощатом столе – стопка бумаги. Уже знаю, как обманчив театр, и понимаю, как надежна проза, втихомолку готовлю новый роман. Все впереди, и столько сил, что сам не перестаешь удивляться.

Перекличка – через столетие – Вольтера и Чехова. Вольтер: «Надо быть новым, не будучи странным». Чехов с улыбкой ему кивает: «Что художественно, то ново». За самым небольшим исключением у авангарда хватает сил на странное, но не на новое.

«Живой классик» звучит как «живой труп».