Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Кто их придумал, эти празднества? Когда я писал свою «Коронацию», я был еще сравнительно молод, только что стукнуло сорок три года. Но, со свойственным моей глупой натуре опережением событий, я вознамерился написать старца, достигшего восьмидесяти – все шумно справляют его юбилей, который всем почему-то важен, всем, кроме бедного юбиляра! У каждого тут свои интересы – от политических до политичных, разнообразные расчеты, всякие личные соображения, а он от этого все острей чувствует свою одинокость и думает, каково проснуться утром следующего дня. Вот и погасли зажженные люстры, унялся праздничный балаган, и вновь он один со своей тоской, с вечною думой о том пороге, который надо перешагнуть.

В сущности, каждый юбилей – это защита от действительности. И в жизни отдельного человека, и – еще более – в жизни общества. Уйдем от каждодневных забот, выпустим пары и забудемся, примем – в который раз – слово за дело.

Нерв настоящего произведения вовсе не зигзаги сюжета, а перепады состояний. Переживи, а потом осмысли.

Сказки для юных и старых детей.

«В любовь с первого взгляда трудно поверить. Но любовь с первого раза возможна», – говаривал старый удмурт Финкельштейн.

В сочувственном отношении к террору, в принципе, нет ничего нового. Тургенев сказал о бомбистке: «Святая». Поэтому смешно говорить о «понимании» террора как примете конца тысячелетия. Сто лет назад в его оправдании преобладали радикальные чувства, теперь же эмоции уступили место «аналитическому подходу». Итак, сначала интеллектуалы установят, что террор исходит из хэппенинга, затем обнаружат его театральность, потом дадут ему обоснование как сакрализации преступления, наконец, признают, что террор – образ жизни. В дальнейшем отдельных террористов канонизируют как мучеников, а тем, кто террор сделает массовым, воздвигнут памятники. Все уже было.

Утешительный, паточный перфекционизм – эти рождественские моралите, эти благостно-святочные колыбельные проповедников от философии.

Чтобы действительно воспринять новые идеи, необходимо сперва воспринять новый стиль жизни. Другая очередность бесплодна.

Наступила поганая пора – платят не за дар, не за дело, платят за возраст, за выслугу лет.

Горький верил, что жизнь меняется к лучшему. Чехов верил, что жизнь изменится к лучшему. Бунин верил в прекрасное мгновение. Селин уже ни во что не верил.

Все мы будем когда-нибудь предметами галактической криптозоологии.

Возможно Ермолова, была в самом деле могучей актрисой, но читаешь ее письма, и нападает уныние: «чудные воспоминания», «дивные наслаждения», «великий художник» – тоска, тоска!

У Достоевского прочная тяга к весьма своеобразной триаде – религии, истерике, уголовщине.

Художник хочет успеть, ремесленник – поспеть.

Плоские аллегории современного театра. Попытки выдать провинциальное за вселенское.

Театроведение спаяно с мифотворчеством. Знавал я некоторых актеров, о которых сегодня вещают с придыханием, видел спектакли, которые нынче аттестуют как эталоны. Вот так и о современных поделках будут писать как о вершинах через какие-нибудь полвека.

Воображение – это проклятье. Может довести до петли.

Надоела сложность этого мира, хочется, как черного хлеба, манихейской определенности.

Эстрадная певица, ярко вульгарная, неутомимая, напористая, изображающая то загадочность, то греховность, то яростный темперамент, то драматическую обреченность, – публика покорена таким женским богатством.

Возраст! Больше умеешь и меньше можешь. Жизнь с каждым днем леденеет.

Давно я не чувствовал такого подъема, как в апреле 1985 года. Наконец написал свою Главную драму. Именно о «Пропавшем сюжете» я мечтал, как о заветной пьесе. Возможно, в ней много несовершенств, но уж зато – никаких иллюзий.

Они были у моего героя. Он хотел бежать на остров Мадагаскар от окружающего безумия. Дело происходило в Одессе, в 1906-м. Послушал бы он сегодня, как я, речь посла Мадагаскара: «Наш великий вождь Дидье Рацирака, чьи бессмертные идеи открыли миру новые горизонты, сделал нашу страну счастливой, могучей и процветающей…» И на Мадагаскар не сбежишь. Чем глуше деревня, тем ярче платок.

Сделать идею своей жизнью – сделать свой выбор в пользу смерти. Известно, эти идейные люди ради идеи взорвут весь мир.

Вам повезло – посетила мысль? Только не вздумайте вооружать ее против возможных нападений. Чем она ярче, тем уязвимей, а оговорки ее изуродуют. Ничто так не обесточивает мысль, как кажущаяся неоспоримость.

– (патетически). Все продается.

– (с горьким вздохом). Не все покупается.

Какой идее выпала столь драматическая биография, какая выпала христианской идее? Возникла как обращение к нищим, к отверженным и обездоленным, и стала опорою иерархов – равно церковных и государственных. Хотя ей исходно не был присущ пафос какой-либо государственности, последняя даже была ей враждебна. Узаконенный, прирученный дух? Право же, есть над чем задуматься.