Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Говорил с Граниным о его «Моцарте и Сальери» – исходная точка его рассуждения представляется мне ошибочной. Когда я говорю о сальеризме Вяземского, я имею на это основания – его с Пушкиным связывали тесные отношения. Но натянуть образ Сальери на Булгарина трудно уже потому, что они с Пушкиным жили в разных мирах. Вне дружеских связей (пусть даже внешних) темы Моцарта и Сальери нет. В высшей степени характерно, что Моцарт относится к Сальери как к равному. Неподдельные гении, как правило, не ощущают себя мессиями, не любят неравных отношений или же не вступают в них вовсе. Пушкин не признавал неравенства, иначе какая же дружба, которую он так искал весь свой век? Ему были одинаково тягостны «обиды вольный разговор» и «покровительства позор». С Булгариным же его связывала лишь стойкая жесткая конфронтация – и литературная и человеческая. Здесь все было открыто и ясно. Зато в отношениях с Петром Андреевичем он чувствовал эту тень неискренности.

Вот и еще весомый повод вспомнить суждение Паскаля. Грустно, что наше несовершенство особенно резко проступает в столь уязвимых творческих личностях. Сколько их, этих «божьих избранников», чье клокотавшее самолюбие буквально пожирало их дар! История пестрит именами и поучительными сюжетами. Старый художник Лука Карлеварис умер с горя, когда убедился, что молодой Каналетто его затмевает и своим мастерством и славой. «Не вынесла душа поэта…» Где ты, бессонница вдохновения? Трудно парить в горних высотах, когда твои страсти тянут вниз, на раскаленную сковородку.

Настоящий поэт всегда склонен к мистике. Не по складу ума – по складу души. Пушкин любил повторять слова Гете: «Суеверие – поэзия жизни». Он остро чувствовал эту поэзию как в суевериях, так и в вере, в старинных обычаях и обрядах, быстрее всех обнаруживал в явном скрытое. И религиозность его была его поэтическим отзвуком, и к повседневной жизни у Пушкина – к естественной бытовой жизни – было суеверное отношение.

Патетическое самоутешение Бетховена: «Через страдания – к радости». Мы, грешные, за всякую радость вскоре расплачиваемся страданием.

Ум влияет, чувство воздействует.

Не устаю восхищаться «Скучной историей». Суждения могут быть общеизвестными – магия этой предсмертной исповеди достигается напряженностью чувствования при внешней бесстрастности интонации. Лишь заключительный вздох: «Прощай, моя радость!» являет нам всю глубину бездны.

«Не напирайте, смертные, не напирайте», – приговаривал Бенкендорф. Как странно, что эта чиновничья мудрость перекликается с литераторской. «Господа, пожалуйста, как можно меньше рвения!» – напоминал Дружинин своим коллегам в статье, обнародованной в «Современнике». Еще ранее Пушкин призывал «не настаивать» на излюбленной идее.

Скромный автор стремится не солгать. Большой – ставит целью сказать правду.

Угол зрения, абсурд ситуации, гиперболизированный характер и абсолютный покой изложения – вот непременные условия, которые должен ты соблюдать, когда записываешь комедию. (Летом 1985 г. Работа над «Цитатой».)

«В заботах каждого дня Живу, а душа под спудом Каким-то пламенным чудом Живет помимо меня». Пастернак мечтал написать «восемь строк о свойствах страсти». Ходасевичу хватило четырех, чтоб выразить тайну жизни поэта.

Главное воспоминание о молодости – собственная доходящая до комизма глупость. Стоит вспомнить ту пору, и диву даешься.

«И в козиих мехах вино, отрада наша!» Повезло Гомеру, не жил он в дни «сухого закона».

Весь век решаешь один вопрос: принять или отвергнуть?

Не странно ли, что, полюбив, умники глупеют, а дурни умнеют?

Трудно складывались отношения с театром. Все не мог примириться с его потребностью в адаптации, вечно «перегружал». На каком-то перекрестке я понял: либо уходить из него, либо упорствовать, не бояться укоров в литературности, чего бы ни стоило – стоять на своем.

Ничто не доказало с такой очевидностью правоту шпенглеровского утверждения «Цивилизация – враг культуры», – как торжествующее телевидение.

Молодые поэты весьма комично блюдут в стихах свой сочиненный имидж. Юный Симонов в тридцатые годы все подчеркивал свою мужественную бывалость. «Учу, как чай в жестянке заваривать в пути…» Помню, я все спрашивал себя: «Чему тут учить?»

Древний завет: обучая – учатся. Столько веков произносили это достойное уважения смиренное «docendo – discitur». Но в жизни характерней иное, подсмотренное не единожды Чеховым: «Когда критикуешь чужое, чувствуешь себя генералом».

Зиновий Паперный звонит Лиле Брик в день ее рождения рано утром: „Лиля Юрьевна, я вас первый поздравил?” Брик: „Да, вы так милы, что сделали это первым”.

Воодушевленный Паперный: „Я счастлив, что, быть может, напомнил вам того старика, который встал с одра на рассвете, чтоб первым бросить в избирательную урну свой бюллетень”. – „Родной мой, – прерывает его Брик, – не надо сравнивать себя со сдвинутым стариком, а меня – с урной…”

«Поможем угнетенным эфиопам» – сентиментальный милитаризм империи.

Настал худший период жизни: неудачи еще огорчают, а успехи уже не радуют.

Была особенно опасна в период лактации.