Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

«Вальяжная фронда Любимца Литфонда» – всякий раз вспоминаю это двустишие, когда я думаю об Арбузове. К чести его он не обиделся, когда услышал в первый раз эти строчки. Лишь добродушно ухмыльнулся. Эту улыбку я видел часто, в эти минуты он был похож на пушистого большого кота, лениво нежащегося на солнышке.

Вообще он старательно подчеркивал свой гедонизм, свой вкус к жизни, ко всем ее незатейливым благам, свою простодушную буржуазность. Своеобразная оппозиция к тому аскетическому быту, который насаждался державой на протяжении десятилетий (разумеется, лишь для подданных). Так Булгаков употреблял в своей лексике «старорежимные» обороты как вызов победившей формации с ее казенным канцеляритом, с ее суконными сокращениями и ненавистными аббревиатурами.

Но, в отличие от него, Арбузов не переносил этих вольностей в творчество, в общем, вполне соцреалистическое. Во всяком случае, в дни нашего с ним знакомства, приятельства и соседства. Странное дело, как раз в тридцатых – в террористические годы – он попробовал по-своему дернуться. Я имею в виду его «Таню». В пору, когда главные жанры были донос и резолюция, а главным героем – чекист-расстрельщик, он написал вполне человеческую, особняком стоявшую пьесу, в ней люди любили, а не боролись. Затем эпоха вошла в берега, стала душной, вязкой, не столь кровавой, власть отбросила фарисейский пуризм, перестала прятать свой нуворишеский облик, и поведенческий стиль Арбузова стал столь же лояльным, как его пьесы. Он оказался вдруг ко двору – интеллигент, но благонамерен, привержен к комфорту (что даже неплохо – исключает активное диссидентство), пишет сказки из современной жизни и, конечно, абсолютно надежен.

В нем был артистизм, бесспорный шарм, мне он всегда внушал симпатию, но говорили мы с ним о футболе, о музыке, об окололитературной возне, обо всем, кроме литературы. Разумеется, это обстоятельство вносило в наши отношения фальшь, и это доставляло мне боль – человечески был он мне очень мил. Но что делать? Все его действа с их коммунистическими бригадами, с их положительными героями, с их сочиненными конфликтами были каким-то игрушечным миром – из папье-маше и картона. Всегда зависимость от аудитории, причем от не лучшей ее части, не говоря уже о властях. Год за годом он создавал на сцене плоский, вялый, безжизненный мир. И каждый раз, когда мы встречались, я старательно подыскивал темы, далекие от этого мира.