Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Победа утверждает право силы. В поражении больше человечности.

Сей многоопытный бастард словесности не отпускал добычи легко. Найдя какую-нибудь мыслишку, он вцеплялся в нее всеми зубками и трепал он ее со всех сторон – вытягивал из нее все, что можно, пока не вычерпывал до самого донышка все ее скромные возможности.

Мы бы должны интересовать не столько психологов, сколько этологов.

Странно все же устроен наш брат! Можем даже вполне сознавать, кто перед нами, но если гений не подперт, не поддержан житейским успехом, да еще не умеет казаться величественным, то в наших беспощадных глазах он быстро теряет все обаяние. Цветаева выглядела вечной просительницей, истеричкой с невыносимым характером, даже средь тех, кто знал ей цену.

Литературные стаи и мафии – изобретение стародавнее. «Есть союзы, но нет дружбы», – писал жене Вяземский. Думал ли он при этом о том, как Пушкин тщетно искал его дружбы?

И у дна есть своя вершина.

Поэты видят меньше, но зорче. Это и протори и преимущества их избирательного зрения.

Способные люди – тактики жизни. Большие люди – стратеги судьбы.

Духовная дама – пышный букет, но перестоявший в воде.

Не успели и ахнуть, как обнаружили, что идейное противостояние перешло в уголовщину.

От общества требуются две вещи – дать члену общества реализовать себя и тут же оставить его в покое.

Так разобрались с пережитками прошлого, что завели пережитки будущего.

Страшно быть приговоренным к собственной молодости.

Бог любит праведников, а черт – ябедников. Есть в литераторах нечто такое, что вызывает симпатию Сатаны. Гете – министр, как известно, не пощадил согрешившую Гретхен, он предпочел написать «Фауста». Ибсен отказал в помощи Лауре Каллер, но, узнав у нее все подробности ее безвыходного положения, написал об этом свой «Кукольный дом», отдав все симпатии героине.

Живешь, пока чего-то желаешь. Недаром умница Баратынский определил хандру как «желание желаний».

Ни один портрет Александра Сергеевича не взволновал меня так, как написанный Чаусовским к столетию со дня гибели Пушкина. Сидит в кресле, тяжко задумался, руки его бессильно упали. Портрет вызвал резкое неприятие власти (так спустя полтора десятка лет, тоже в юбилейные дни, был сослан от глаз людских во двор и андреевский памятник Гоголю). Убежден, что в печальной судьбе Марка Чаусовского, погибшего в 42-м году, где-то поблизости от Воркуты, тот портрет сыграл роковую роль.

Жизнь всегда сюжет, писатели это чувствуют, вот и думают, как выстроить этот сюжет. Иные тратят на него больше сил, чем на сюжеты своих романов. Сколько страсти Ахматова отдала жизнетворчеству.

Развитие мысли – тоже сюжет, причем захватывающе увлекательный. Можно с немалым основанием представить себе, что монах Мерсенн с его позитивистскими мотивами в каком-то смысле – предтеча Огюста Конта.

Вызывающе хамское выступление литературного генерала было в печати названо «резким». Чудо словесного отбора. Помню, как меня, еще мальчика, поразила фраза из «Краткого курса» (знаменитейшего творения Сталина) о событиях 9 января: «Царь встретил народ недружелюбно. Он приказал открыть огонь». Этот недружелюбный расстрел на долгие годы запал мне в память. Тем более сам историк столь часто бывал недружелюбен к согражданам.

Замечательный сказочник Бажов и в быту находил подходящее слово. Свою вечную маету с кишечником определял как «непросёр».

Задача критика не из легких – почти невозможно одновременно быть объективным и заразительным.

Столько времени я не видел NN. Должно быть, исчез в Бермудском треугольнике.

Очень юные, очень здоровые люди, твердо знающие, что они бессмертны, запели, что колокол звонит и по ним.

Не скажу, что быт демократичен исходно, но он органически не выносит котурн и, даже размежевывая, уравнивает. В тридцатые годы много смеялись над анекдотическим объявлением, якобы вывешенном в закрытом распределителе политкаторжан: «Повидло только цареубийцам».

Быт – это действенное оружие против величия истории. И – что печальней – против ее поэзии. Прочтешь, как одна Прекрасная Дама (Л.А. Дельмас) встречает на базаре (!) другую Прекрасную Даму (Л.Д. Менделееву) и допрашивает ее с пристрастием, с какой это стати в их семье так укоренилась Книпович, и все обретает домашний облик.

К слову сказать, Е.Ф. Книпович («Шея. Агат. Духи» Е.К. – из блоковских записных книжек) я знал достаточно хорошо. Строгая пожилая дама, умела надменно себя нести, говорила скупо и многозначительно, бесспорно, в ней чувствовалась порода.

Но с этой аристократической статью она старательно обслуживала идеологическую сановную сволочь, выделяясь воинствующей ортодоксальностью.

В 1932-м в «Литературной энциклопедии» Мандельштам мог прочитать о себе, что он «выражает интересы крупной буржуазии». Энциклопедический донос весьма выразительно сочетался с тотальной нищетой Мандельштама.