Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Если у автора существует отличительный недостаток – это уже почти достоинство. Нужно настаивать на нем, и однажды он превратится в признак таланта, в «личное клеймо». Долго пестовал это свое наблюдение и, спустя много лет, было так приятно прочесть в статье Ходасевича «Литература в изгнании» о том, что эмигрантская литература гибнет не оттого что она «эмигрантская», а оттого что недостаточно эмигрантская.

Он мыслит остро и своеобразно, но главным образом темпераментно. Его публицистика, безусловно, ветвь славной герценовской традиции. (Как и у Мережковского в его лучшие годы.) Возьмите прекрасное наблюдение в его статье «Кровавая пища» – в побивании пророков камнями есть нечто глубоко ритуальное. Сначала побивают пророков, потом – пророками – их потомков, предварительно канонизировав мертвых.

Все крепко связано в этом мире, точно так же, как в мире слов. Если исчезнет несовременное, явно зажившееся слово «муки», раздражающее своей манерностью, то с ним исчезнут и «муки слова» – пронзительно точная характеристика лучшего творческого состояния.

Как вяло звучит в стихах Ахматовой, посвященных Булгакову: «Ты как никто шутил». Бессильная странная похвала. В этом контексте слово «шутил» звучит школярски невыразительно.

Рассказ Липкина о знаменитом еврейском поэте Хаиме Нахмане Бялике. Он сидел в одном одесском доме, блондин с красным колбасным затылком, с маленькими острыми глазками. Собеседник в пылу спора воскликнул: «Но вы рассуждаете, как купец!» Бялик вспылил: «Вы – дурак! Поэт обязан быть купцом».

Бывают счастливые люди и среди писателей. Телешов, например, был счастлив. Похоже, что свои более чем скромные возможности оценивал трезво. Это не только достоинство, это еще и удача – не было бессмысленных переживаний. И – без особых оснований – всю жизнь промелькал на поверхности. Был дружен с Буниным, с Горьким, с Андреевым. Все они относились к нему по-доброму, без сложностей, не то что друг к другу. Взял он на себя функции «писателя-общественника», постоянно что-то организовывал – от своих знаменитых «Сред» до выступлений в санатории «Узкое». Чеховский Кулыгин из «Трех сестер» в нашей отечественной словесности. Очень блюл либеральную репутацию, понимал, что она-то и составляет главное его достояние. Прожил этаким моральным арбитром. Никто его не читал, но все уважали. Было принято его уважать. «Телешов будет председательствовать, предстательствовать, представительствовать». Жил безбедно до конца своих дней. При этом чувствовал вкус к жизни. Санаторный комфорт его умилял чуть не до слез – он не скрывал этого. Проникся должным самоуважением. Экзальтированно восклицал: «Нет счастья больше счастья быть русским писателем!» Чем-то (конечно, не донжуанской удалью) напоминает он мне Дружинина. Тот тоже искренне полагал, что судьба его одарила сверх меры и был ей всей душой благодарен. Богом взысканные натуры!

Интерлюдия

Июль. Отцветают кусты шиповника. Осыпаются его крупные белые и темно-розовые марганцевые лепестки. Бреду вдоль озера, в котором живет общий любимец лебедь Яша, куда-то неожиданно скрывшийся. – Яша, – зовет его грустный толстяк. – Яша! Но лебедя нет как нет. Девять часов вечера, а небо все солнечно, и полумесяц, уже обозначившийся, похож на легкое невесомое облачко. Он так хрупок, что сквозь него просвечивает странная в этот час, сияющая, почти полдневная синева. Идешь мимо беззащитных рябинок, мимо папоротника, распластавшего в воздухе горизонтально коричневой земле свои узорчатые листы, мимо уже входящего в силу, растущего вперемежку с крапивой малинника. Все уверенней набухают бело-желтые мохнатые ягодки.

– Яша! – доносится с озера протяжно и безнадежно. – Яша!

И ты, мой друг, с тою же безысходностью все окликаешь, как заклинаешь, так и не пойманную жар-птицу. Небо начинает темнеть. Кому повем печаль свою?