Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Неизбывное чувство ущемленности! Оно преследует человека всю жизнь. Один замечательный писатель многие годы спустя публикует полный обиды рассказ о том, как в Доме творчества его поселили в комнате, примыкавшей к сортиру. Другой – в своем интервью горько сетует – его «не пускали в высшее общество».

«Ну и судьба у меня, – сказал Дюма-сын своему роскошному Дюма-отцу. – Разнашивать твои новые башмаки и донашивать твоих старых любовниц». Любой отец мог только мечтать о подобных отношениях с сыном. Особенно если метафорически перенести эти отношения в исконно ревнивую среду творчества. Какая преемственность возникает в поступательном литературном процессе! Новое поколение осваивает еще непривычную и неудобную для своих предшественников форму, к тому же наследуя все прекрасное, что вдохновляло уходящую генерацию. Великолепная идиллия!

Когда писатель (в особенности драматург) перестает чувствовать время, он ищет вневременных категорий. Но это опасное предприятие, доступное одному из тысячи. Тому, кто, утрачивая непосредственность, может выиграть в глубине. Другим остается уповать разве что на свою фантазию, которая с годами скудеет.

Даже в юности любой авангард наводил на меня тоску и уныние. Бог одарил меня косными вкусами. Это меня поначалу заботило. Я утешался словами Чехова: «Что художественно, то ново». Много созвучного находил в настроениях Бунина, и особую радость доставила мне поздняя мысль Бродского: «Будущее культуры – в ее арьергарде!»

Вечный литераторский вздох: о, если б сегодняшнюю руку и вчерашнюю работоспособность!

Интерлюдия (19 ноября 1988 г.)

Ночью, лежа без сна, я услышал какой-то тревожный прерывистый стон, два всхлипа, два вскрика, один за другим. После непродолжительной паузы они повторились, раз и другой. Скорее почувствовал, нежели понял, что этот высокий плачущий звук связан со мной, он – во мне, не вовне. И, встав с постели, услышал отчетливо, как звук обрывается и замирает. Я не решился лечь сызнова – странно… что же все это означало? И понял – меня предупреждала этим тревожным, чуть слышным стоном, зная, что будет, моя душа.

Полночи убил я на то, чтобы справиться с бессонницей – пустое занятие. Постель казалась жарко натопленной, я вышел на открытый балкончик. Стояла густая тишина. Окрестный пейзаж, давно надоевший, казалось, обрел незнакомый облик. В нем не было ничего привычного, почудилось – я в другой стране, в каком-то чужом, неизвестном веке. Одно окно в неподвижной громаде, высившейся напротив меня, робко, еле заметно, светилось – желтый мазок на черном холсте. Кому-то не спится, как мне в эту ночь. Проехала, прокатилась машина, сверху она показалась игрушечной.

Эти два вздоха унявшейся жизни – свет и звук, два оживших духа в ночной пустыне, еще отчетливей обозначили безмолвие улиц. За мгновение я словно проделал длинный путь во времени и пространстве. Было чувство одинокого зверя на уснувшей навек или, наоборот, еще не проснувшейся планете. Словно вернулся к себе самому из тысячелетнего путешествия – вот, наконец, оно завершилось.

…Сорок лет прошло с дождливого вечера, когда я ступил на московский асфальт.

Люди, прожившие долгую жизнь, меченную безмерными тяготами, обычно расходятся в разные стороны. Даже и те, что, словно обмякнув, преисполняются смирением, не торопятся к спутникам прежней жизни.

Нечего говорить о других – мощных, пассионарных натурах – они с годами все круче, все жестче, они предъявляют суровый счет к миру и ближним – живым и мертвым.