Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Всем, в общем-то, свойственно забывать не только условия игры, но и тот факт, что они играют. Но писатели и тут впереди – просто чемпионы забывчивости! Когда эти сталинские лауреаты (переименованные в «государственных») начинали свою сладкую жизнь временщиков и паразитов, открыто вступая в сделку с заказчиком, они принимали на себя определенные обязательства и вряд ли требовали от режима, чтоб он произвел их во «властители дум». Знали, что властители дум являются членами Политбюро. Но – удивительное дело! – эти регалии и награды так их подняли в собственных очах, что они всерьез отнеслись и к себе, и своей прижизненной канонизации. Кое-кто радостно облачился в прославленную толстовскую блузу и ждал, казалось, лишь красного лета, чтоб пошагать по земле босиком, гундося приличествующие своему положению все обязательные слова, как-то: богомыслие, совесть, целомудрие, судьбоносность, святость и, разумеется, добродетель. Они ощутили себя не только богоизбранными художниками, но и мыслителями и проповедниками, наставниками, духовными пастырями – с торжественным величавым достоинством несли на своих плечах эту миссию. И вдруг все рухнуло, все исчезло, сладкий дурман внезапно развеялся, миф с оглушительным треском лопнул. Выяснилось, что и впрямь существует настоящая мощная литература, не имеющая к ним отношения. И надо было стаскивать блузу и вновь надевать свои пиджаки, надо натягивать вновь носочки, втискивать старые ноги в обувку. Какое жестокое пробуждение! Теперь, когда они по привычке хотели не только официального, но и общественного признания, равнодушие стало непереносимым. И тут, совсем по-детски обидевшись, они завопили, заголосили. Всегда-то холодные кукловоды не думают, что и куклы страдают.

Нередки (и прежде всего в искусстве) такие сомнительные счастливцы, которым требуется умереть, чтоб наконец началась их жизнь.

Есть полемическая предопределенность в творчестве большого писателя. У Бунина упоение жизнью неизбежно разрешается драмой, но если он начинает с горечи, приходит к примирению с миром.

Профессор Амосов, костлявый, седой, с мальчишеским ежиком на голове, остроносый и впалощекий, с треугольным выбритым подбородком, стоит на сцене, чуть заметно раскачиваясь, то держась худыми сильными пальцами за лацканы синего пиджака, то запуская их в наружные карманы, рассказывает об эксперименте, который ставит над собственным организмом. Вечная фаустовская мечта остановить время, вернуть молодость, сжигает эту страстную душу.

Нет ничего важнее для прозы, чем заряженность фразы энергией. Она должна нестись, как снаряд, тараня, разламывая, взрывая сопротивляющуюся среду, сокрушая на своем пути все случайное.

Мощная реплика – Иван: Эх.

Слово в кавычках теряет всю силу. Юмор не терпит ни оговорки, ни тем более подсказки с нажимом.

Стереотипы совсем как родичи. Надоели, а расставаться жаль.

Нет ничего милее эклектики и обольстительней метафизики.

Нищенски бездарен. Ангел не уронил на него и перышка из своего крыла.

На пляже среди лежащих вповалку голых и полуголых тел сидит на пеньке одинокая девушка в наглухо застегнутом платье и читает «Стихотворения» Батюшкова. Невидимая машина времени вдруг спрессовала в единый миг случайную встречу начала столетия с его приближающимся концом.

Можно приветствовать перестраивающихся инженеров, но нет невыносимее зрелища, чем перестраивающиеся идеологи.

Когда-то Гете сказал: «Чтоб создать нацию, сперва надо создать театр». Слишком поздно он у нас появился. Слишком долго довольствовались скоморошеством. Даже пещное действо было сыграно поздно.

Так и умру, не поняв различия между демократией и охлократией.

Общество, где главный девиз «Будь как все!», неизлечимо и обречено.

Только настоящий мыслитель может позволить себе белый стих. Во всех других случаях отсутствие рифмы воспринимается как капитуляция.

Узаконенная формула обладает парализующей властью. «От имени народа, во имя народа» можно убить половину народа.

Притягивают характеры, а потрясают судьбы.

Диалог хана с евнухом. Хан (крутя пальцем у виска). У тебя не все дома. Евнух (горько). Не всё.

Однажды смотрел фильм, сделанный в Германской Демократической Республике. Благородная, сокрушенная горем мать вспоминает убитого бандитом первенца: «Он был заботливым сыном. Он оплатил мой отпуск». Случается, что бездарные авторы ухитряются, даже не подозревая об этом, столько сказать о национальном характере, сколько и не снится талантливым.

Мы охотно рассуждаем о том, как обесточивает творцов чужбина. Но сколько строк она вызвала к жизни! Перечитайте хоть эти – Набокова: «Благодарю тебя, отчизна, За все тебя благодарю, Тобой забыт, тобой не признан, Я сам с собою говорю. И тайный дух притихшей ночи Теперь едва ли разберет, Мое ль безумие бормочет, Твоя ли музыка растет».

Никогда не забуду, как в дни работы над «Варшавской мелодией» ходил по подвалам Массандры и Ливадии – вокруг стоял терпкий звучный запах.

(С подозрением). Послушай, а ты не плюралист?

Там, где движения слишком резки, там неизбежен термидор.