Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Сколько, однако, сломано копий вокруг Естественного Закона! Фома Аквинский его понимал как согласие между тем, кто правит, и теми, кем правят. Макиавелли был политическим реалистом, знал, что мораль умеет быть гибкой. Кальвин по-протестантски настаивал на том, чтобы духовная власть надзирала над властью гражданской, напротив, Гоббс начинал не с Бога, а с человека. Идет век за веком, а мы тем не менее живем по своему закону – Противоестественному Закону. И – прочно зависимые от безумцев, но вместе с тем солидарные с ними – рискуем завтра же быть уничтоженными или мучительно задохнуться по причине недостачи озона. По-видимому, прогресс означает исчерпанность нашей популяции, ее готовность к самоубийству.

Эволюция человечества. От зрителя – к читателю и от читателя к зрителю. Круг замкнулся. Мои поздравления.

Даже единомыслие не предполагает одномыслия.

Советские пьесы были напичканы всякой технической терминологией, что демонстрировало их близость к проблемам народного хозяйства и индустриального подъема. Мне с моим чистоплюйским эстетством пришлось туго. Не то что самому написать, но просто как зрителю слышать со сцены «гидролиз», «конденсатор», «эмульсия» было физически невыносимо.

Выставка Шагала. Как светится эта крылатая натура. Все земное, знакомое и такое стремление взлететь, воспарить – парят города, леса, поляны, парят животные. Все вздыблено, поднято, даже часы с синим крылом, похожим на рыбу. Женщины трогательно некрасивы и все же полны притягательной тайны. Под стеклом – его письма. Крик о родине. Пишет Александру Бенуа: «Вы – русский, я – тоже». Могу лишь представить, с каким скрежетом читают нацисты эти слова – любимый Витебск всегда отрекался от блудного сына.

Девиц он доводил до хруста – цитировал Рембо и Пруста. Речь, конечно, не о сегодняшних девах.

Есть раздражающие слова. Например, неприятно, когда футболиста или тем более шахматиста определяют словом «игрок». Не по себе, когда писателя, музыканта или актера увенчивают словом «художник». В первом случае оно дешевит (словно вдруг пропорхнула тень шулера), во втором – надувается от претензии. Сплошь и рядом амбициозно звучит такое слово, как «современное», характеризующее искусство или человеческую особь.

Пушкинисты почти полтора столетия ведут неутихающий спор: чьих ног касалось море в предгрозье? Раевской? Ризнич? Вяземской? Воронцовой? Четыре пары прелестных ног претендуют на эту высокую честь.

Земля парует – стало быть, отдыхает. То же самое и человек. Он трудится не меньше земли. Что же касается поэтов, то Ходасевич был убежден, что им попросту необходимы периоды «сладкого безделья». Но я графоман, а не поэт – мне не дано было их испытать.

Юбилеи, сплошь юбилеи. Один юбилей сменить другой спешит, не дав ни ночи, ни нам хотя бы некоторой передышки. Не жизнь, а торжественная комедия.

Дай Бог, утвердится в литературе на долгие годы нормальная жизнь. По-черному завидую юношам. Даже если последние годы я проживу и без цензуры – что из того? Не тот кураж. Все, что мне было отпущено Югом, ушло на атлантовы усилия хоть как-то отстоять душу живу, не испохабиться, не оскотиниться, не стать абсолютным духовным кастратом. Истратил на эзопов язык, на игры в сановных кабинетах, на поиски бытовых тропинок – только бы уйти от лганья, выскользнуть из опасных ловушек, справиться с любовью к успеху, только б спастись от регалий, от званий, от официальных похвал. Вся молодость была изувечена – цензурой, вечными унижениями и произволом чиновных придурков. Вся зрелость – отравлена невозможностью выплеснуть свою боль и мысль, гнетущей наукой выживания. От Богом проклятого поколения осталась лишь тощая кучка книг, способных робко поспорить с временем. Немного выручила война – хоть как-то легализовала страдание, дала пусть невнятно, пусть скороговоркой произнести нелживое слово. Бедная, нелепая жизнь! С тоскою видишь ее плоды. Все дело в том, что десятки лет мы жили в Большом Сумасшедшем Доме, – и всякий нормальный человек казался в нем душевнобольным.

Насколько легко разжались уста, настолько легко их снова замкнуть – уже известно, как это делается.

Академик Тахтаджян объясняет невероятный успех Лысенко тем, что в этом необразованном, ущемленном и потому агрессивном, ненавидящем весь мир человеке Сталин чувствовал родственную душу. Нет спора, что так оно и было. Насколько раздроблено, разобщено духовное патрицианство, всегда выясняющее отношения, настолько всегда сплочено плебейство. Едва ли не каждый день поминаешь conglomerated mediocrity Милля.