Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

12 сентября Собор обсудил и принял определение «Об охране церковных святынь от кощунственного захвата и поругания»[255]. В нем «под страхом церковного отлучения» верующим запрещалось участвовать в каких-либо мероприятиях по изъятию бывшего церковного имущества. То была еще одна отчаянная попытка не допустить национализации церковного имущества, «повесить замок» на соборы, храмы, часовни, монастыри, иные церковные дома, не допустить перехода в руки государства ни единого из «священных предметов», хранящихся в церкви. Каждый из верующих обязывался выполнять эти требования под страхом церковного наказания: отлучения, проклятия или закрытия храма.

Участие многих и многих тысяч верующих в религиозных церемониях и иных организованных церковью мероприятиях ошибочно воспринималось патриархом Тихоном и его окружением, состоявшим в основном из сторонников абсолютной, никем и ничем не ограниченной свободы религии и церкви, как поддержка их политического курса, как демонстрация несогласия с новой властью. В этой эйфории, в ожидании близкого краха советской власти (от внутренних или внешних обстоятельств) к голосу более благоразумных лиц, которые были и в самой церкви, и среди сочувствовавших ей, не хотели прислушаться. А они предупреждали, что политизация Православной церкви с неизбежностью «зачислит» ее в разряд «антиправительственных», «контрреволюционных» организаций, что неизбежно приведет к столкновению с властью; указывали, что «белый террор» с его убийствами и покушениями в отношении «большевистских вождей» или рядовых граждан, с иными подобными акциями, дестабилизирующими политическую ситуацию в стране, неизбежно породит ответные со стороны государства меры. И об их характере уже можно было судить по постановлению Совнаркома от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре», согласно которому расстрелу подлежали «все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».

Председатель ВЧК – ГПУ Ф.Э. Дзержинский. 1920-е

[РГАСПИ]

Власть навстречу требованиям религиозных объединений об изменении инструкции Наркомюста от 24 августа 1918 г. не пошла. Желание церквей, деноминаций и религиозных обществ обрести духовную и практическую свободу не совпадало с логикой развертывающихся военно-политических событий: летом – осенью 1918 г. страна окончательно раскололась, начались масштабные военные действия противоборствующих сторон, арсенал Гражданской войны пополнился еще одной формой борьбы – взаимным террором и истреблением. Погибали верующие и неверующие, священники и комиссары, коммунисты и беспартийные, «красные» и «белые». Усугубило ситуацию в России и способствовало умножению жертв и страданий народа, сделало исход борьбы неопределенным и тем самым затянуло Гражданскую войну – вмешательство иностранных государств, вторжение на территорию России войск немецких, английских, французских, японских, китайских, американских, румынских… Прибавим к этому и установление Антантой экономической блокады Советской России, что было грубейшим нарушением международного права, акцией по существу террористической, немилосердной, варварской, способствовавшей усилению голода и распространению эпидемий в России, повлекших за собой гибель значительной массы населения страны.

Постановление СНК о красном терроре. 5 сентября 1918

[РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 192. Л. 10]

Тема «контрреволюционности» церкви стала одной из наиболее популярных в партийно-советской прессе[256]. Устойчивые слухи предрекали, что вот-вот и сам Собор будет закрыт, а его участники арестованы и высланы из Москвы.

20 сентября 1918 г. без шума и помпы Поместный собор завершил свою работу. В Епархиальном доме собрались члены Собора (немногим более ста человек) на свое последнее заседание. Настроение было подавленное. Попытки в предшествующие дни связаться с Совнаркомом для разрешения спорных вопросов о положении церкви в новых условиях и касательно отдельных пунктов декрета об отделении церкви от государства оказались тщетными. Совнарком в своей официальной бумаге отписал, что в приеме каких-либо делегаций от Собора надобности не видит, и предлагал впредь подавать письменные обращения в общем для всех граждан порядке. Надежды на пересмотр инструкции от 30 августа 1918 г. улетучились.

Патриарх Тихон, обращаясь с заключительным словом к собравшимся, поблагодарил всех членов Собора и других лиц, принимавших участие в его деятельности, и объявил о закрытии Собора[257]. И хотя в одном из соборных решений предполагалось созвать следующий Поместный собор весной 1921 г., но в это мало кто верил.

Спустя несколько дней Епархиальный дом был властями закрыт и опечатан. К разбору скопившихся там документов и материалов приступили сотрудники госорганов и спецслужб.

Патриарх Тихон оставался в Москве с немногими членами Синода и Высшего церковного совета. Вся церковная жизнь переместилась в патриаршее Троицкое подворье на Самотеке.