Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

– Черт его знает! Постарайтесь как-то без обращений, чтобы не опростоволоситься. Может, так: гражданин Беллавин. Фамилия у него такая. Все? Тогда в машину и едем на ознакомление с объектом.

Чуть отъехали за Калужскую заставу, потянулись сараи, развалы, бараки, кривые улицы, пустыри… Прямо деревня. Место выглядело безлюдно, угрюмо и неприглядно. Наконец, впереди показались красно-коричневые стены монастыря, небольшие группки людей, направлявшиеся в ворота. Въехав во двор, подкатили к двухэтажному домику, что прилепился к стене у проездной башни.

– Вылезай, народ, – скомандовал Соловьев. – В нашем распоряжении 30–40 минут пока привезут «старца» и вы с ним познакомитесь, чтобы он видел и знал, кто его караулит. А сейчас проведу для вас экскурсию по дому. Запоминайте, что да где, присмотритесь, оглядитесь, сориентируйтесь. Вам тут куковать не один день… Каждые стенка, закоулок, лестница должны стать своими.

Сразу за входной дверью была маленькая прихожая. От нее крутая и узкая каменная лестница в два марша вела на второй этаж. На первой площадке – комната для караула. Из нее был выход, через стеклянную дверь, на площадку, соединяющую домик с колокольней. Еще на марш выше обнаружились три смежные комнаты, которые занимал патриарх. В каждой комнате по два окна – по-старинному маленькие. Убранство комнат все из прошлого: узкие зеркала с мутными стеклами, узкие деревянные диваны, резные лари, маленькие столики, а на них резные и кованые шкатулки. В передних углах образа в дорогих окладах. Имелись две низкие печи, изукрашенные голубыми изразцами. Только в дальней комнате, где, собственно, и жил патриарх, старинный стиль нарушен. Там были кровать с никелированными шишками, солидный письменный стол, мраморный умывальник. На столе лампа с зеленым абажуром.

После ознакомительной пробежки по комнатам спустились в комнату на первом этаже. Против двери у стены канцелярский стол. Налево клеенчатый топчан, направо деревянная скамья со спинкой, один стул. Под потолком тусклая лампочка. Типичное караульное помещение… расселись, как могли.

– Так, инструктирую по-последнему, – говорил Соловьев. – Гражданин Беллавин находится под арестом. Значит, он преступник, заклятый враг советской власти. Понятно, что никаких разговоров, обсуждений и прочего с ним – ни-ни! Вы ему не прислуга, значит, все время должны быть начеку, а руки свободными! За ним есть кому присмотреть: келейник, служанка, повариха. Ничего не бойтесь, всегда рядом вооруженные красноармейцы, которые и на стенах подежурят, и возле дома покараулят, прежде всего, в ночное время.

Хлопнула входная дверь. Вошел патриарх Тихон, за его спиной прятался какой-то человечек и двое вооруженных красноармейцев. Соловьев, бравируя перед своими подчиненными, слегка хлопнул патриарха по плечу: «Как жизнь… синьор?»

Патриарх улыбнулся, поздоровался и вопросительно поглядел и на Соловьева, и на остальных присутствовавших. Надежда с любопытством из-за плеча начальника рассматривала узника. Вид у него был представительный. О таких говорят – дородный. Правда, лицо некрасивое, простоватое – мужицкое.

Зато очень интересные глаза: глубоко посаженные, умные, серые – говорящие.

Соловьев обвел команду рукой и проговорил: «Гражданин Беллавин, это новые члены караульной охраны и вас, и вашего дома. Попрошу, чтобы все – посылки, почта, посетители – проходило через них. Все должно быть зафиксировано». Достал из-за пазухи толстый блокнот и со словами: «Вот, товарищи, дежурный журнал, сюда все и записывайте… исправно», – положил на стол.