Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

К появлению новых охранников у патриарха уже был выработан режим пребывания в затворе, который сохранился и в последующие месяцы. В шесть утра он просыпался. Выходил на площадку и, обнаженный по пояс, делал гимнастику. Затем тщательно умывался. После этого долго молился. Ближе к девяти приходило время завтрака. Всегда по утрам работал за письменным столом. За час до обеда, тепло одетый, выходил на стену, прогуливался до башни и обратно. К этому времени двор перед башней заполнялся верующим народом, желавшим увидеть его и получить благословения. Патриарх подходил к краю стены и молча благословлял их крестным знамением. Верующие опускались на колени, истово крестились, шептали молитвы, матери поднимали вверх детей. Все молча… разговаривать было не положено. В эти интимные минуты общения пастыря со своей паствой; часовые не выходили из дома, но из окна держали узника в поле своего зрения. В час – обед и до трех отдых. В четыре Тихон «кушал чай», как отмечали современники, чай с лимоном – человеческая слабость патриарха, а после вновь садился за стол: писал или читал.

Патриарху ни с кем нельзя было видеться и вступать в общение, а посетителей бывало много. Порядок их приема был установлен следующий: часовой звонил, дежурный впускал его в прихожую и выслушивал суть просьбы посетителя; после этого следовал доклад патриарху и потом ответ патриарха передавался посетителю. Чаще всего «узнику» несли разнообразные дары: дрова, мед, свечи, муку, овощи, фрукты, полотно… Нередко Святейший, видя из окна своей келии некоторых из этих бескорыстных благотворителей, в любую погоду дежуривших внизу под деревьями, открывал форточку и, высунув руку, благословлял их. Люди кланялись руке, осенявшей их крестным знамением, и слезы при этом лились из их глаз; для них это было большой радостью и лучшим вознаграждением за их немалые труды и тяготы в попечении о дорогом и глубоко любимом и почитаемом ими Святейшем… Бывали (и не раз!) случаи, когда этих женщин, дежуривших под окнами заключенного патриарха, разгоняли, ловили, переписывали, фотографировали и всячески «стращали» различными милицейскими приемами. Но это почти не оказывало воздействия, и они вновь и вновь, день за днем, приходили к домику патриарха.

В осенне-зимнее время, обычно в пять часов, топили печи. Патриарх любил тепло. Он прогуливался по комнатам с кочергой, а то присаживался на маленькой скамеечке перед огнем, долго смотрел на него, задумчиво помешивая дрова. Что вспоминалось при этом: Америка, Торопец, Ярославль..? Иногда к нему подсаживались его «сторожа». Вместе любовались огнем, а то и пекли картошку и тут же ели ее, душистую и хрустящую. Дружелюбно разговаривали о чем-то отвлеченном. Однажды в один из таких «тихих» моментов красноармеец вдруг спросил: «Скажи, отец, а Бог-то есть?»

Казалось, патриарх и не удивился, и не рассердился такому бестактному вопросу. «Как же тебе, неверующему, объяснить… Он есть… и в прошлом, и в настоящем, и в будущем… Только понять Его с кочергой у печки нельзя… Душа должна говорить, а глаза – видеть… Внутри человека сокрыто Богопознание… Есть Он, есть… И вам отрыться может сия тайна… Душу только надо раскрепостить от скверны, от уз забот мелких, от греховных мыслей и дел.

Поскольку патриарх, общительный по натуре человек, страдал от одиночества, то его «контакты» с охраной на то время были единственной возможностью человеческого общения. Спускаясь в караулку, он интересовался и тем, что читает его стража. С охотой брал книги и особенно журналы, просматривал. Однажды, возвратив прочитанный журнал, спросил Марию, к которой он заметно испытывал расположение:

– Читали ли вы Жития Святых?

– Нет.

– Но, право, это не лишено интереса… и если есть возможность, то познакомиться не мешает. Сходил наверх и принес книгу с заранее отмеченными интересными местами.

В другой раз, возвращая сборник стихов Анны Ахматовой, заметил: «Не стоит увлекаться такой тематикой, она слишком будуарна». Мария чуть не фыркнула. В голове пронеслось: «Патриарх заботится о моей нравственности!» Но ответила в примирительном тоне: «Меня не интересует содержание, т. к. оно достаточно однообразно, но мне нравится форма – лаконичность и конкретность деталей».

В семь часов патриарху подавали ужин, и после этого он до утра не выходил из своих комнат, и охрана его не видела.