Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Вдруг форточка закрылась. Через 3–4 минуты епископ подошел ближе и форточка вновь открылась. Патриарх показался в ней, поманил пальцем и быстро сказал: «Только посвящайте людей надежных, чтобы не были изменниками Святой Церкви». После этого патриарх махнул рукой и скрылся[396].

…В середине мая 1923 г. доработанное «дело» патриарха, теперь уже бывшего, как считала власть, вновь передается в Верховный Суд РСФСР. Казалось, настает решительный момент, и процесс вот-вот будет открыт. Но этого не произошло. Можно предположить, что в условиях, когда цели, ради которых затевался процесс, частично были достигнуты: (патриарх низложен, церковь раздроблена, ширится обновленческое движение), добавилась еще одна: – добиться от низложенного патриарха публичного «политического раскаяния». Это было особенно необходимо с точки зрения внешнеполитического реноме власти. В частности, в связи с так называемой нотой Керзона, в которой содержался протест в отношении суда над патриархом Тихоном и общего «преследования» религий и церквей в Советской России[397].

Епископ Томский Андрей (Ухтомский)

[Из открытых источников]

По некоторым сведениям, патриарх Тихон 8 июня был перевезен из Донского монастыря в больницу, поскольку его состояние здоровья внушало опасение. Предположительно, он пробыл там до двух недель. А затем вновь был помещен во Внутреннюю тюрьму ГПУ. Все это время Комиссия Ярославского неоднократно обращалась к судьбе патриарха Тихона, формулируя перед Политбюро свою позицию о возможности его освобождения из-под ареста. Получив согласие от Политбюро, Комиссия в составе: Ярославский, Менжинский, Попов и Тучков – собралась 12 июня для окончательной выработки условий освобождения. По итогам обсуждения постановили, во-первых, что следствие по делу патриарха надо продолжать без ограничения срока и, таким образом, быть готовыми в любой момент предъявить ему обвинение. А, во-вторых, сообщить Тихону, что по отношению к нему может быть изменена мера пресечения, если… И далее следовал перечень из девяти пунктов, среди которых главное – заявление с раскаянием в «преступлениях против советской власти, рабочих, крестьянских масс»; признание «справедливости» привлечения его к суду; выражение лояльности к советской власти; «открытое отмежевывание» от всех зарубежных контрреволюционных организаций, в том числе и от Карловацкого собора[398].

Выписка из протокола заседания Комиссии по отделению церкви от государства при ЦК РКП(б) по вопросу возможного освобождения патриарха Тихона из-под ареста, направленная в Политбюро ЦК РКП(б). 11 июня 1923

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 343. Л. 18]

Собственно, ничего нового в этих требованиях не было. Все эти вопросы, в той или другой форме, начиная с мая 1922 г. и в последующем, неоднократно задавались патриарху в ходе допросов. Он на них отвечал, объясняя мотивы своей враждебности к советской власти, признавая свою вину, в том числе и во всех упоминаемых в Обвинительном заключении его посланий, и раскаиваясь в содеянном, заявляя о лояльности к власти и осуждая заграничное ВЦУ и иерархов… Думается, в его внутреннем настрое уже свершились серьезные изменения, и в отношении власти, и в отношении места и роли церкви в новом обществе. Достаточно ознакомиться, к примеру, с протоколами допросов патриарха от 31 августа, 26 декабря и 29 декабря 1922 г., 2 января, 16 февраля 1923 г. [399] Но на тот момент сформировавшаяся во многом новая позиция, излагаемая патриархом в этих признательных документах, была известна лишь ему, да следователям. В публичную сферу, в российское общество она не транслировалась. Теперь же, если перспектива суда сходила на нет, для власти было принципиально важно, чтобы патриарх публично признал то, что признавал в ходе следствия. Поэтому перед ним и поставили такое условие.

После тяжких раздумий Тихон принял ультиматум власти. Спустя четыре дня, 16 июня, он направляет в Верховный суд РСФСР собственноручно написанное заявление. В нем он фактически обобщил свои высказывания, ранее сделанные на допросах (даже в тех же словах и выражениях, что и в протоколах), и признал свою былую «враждебность к советской власти», выразившуюся в воззвании по поводу заключения Брестского мира, в анафематствовании советской власти, в воззвании против декрета об изъятии церковных ценностей, и справедливость выдвинутого в отношении него обвинительного заключения. Завершил патриарх заявление словами: «Я отныне советской власти – не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции»[400].