Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Нам представляется, что это не способ или некая уловка уйти от ответственности, а слова, свидетельствующие об искреннем переосмыслении патриархом столь сложных и тяжких обстоятельств жизни России, Православной церкви и своей личной судьбы в прошедшие годы. Он не мог не понимать, что если в церковной среде было немало тех, кто ему сочувствовал и поддерживал, то за пределами церкви такой поддержки у него не было, все же общество стало иным, чем в те дни, когда он был избран на патриарший престол. Думается, что имеющие хождения в литературе рассуждения о «принудительном или условном авторстве» посланий патриарха, в том числе и этого заявления, мягко говоря – недопустимая вольность авторских суждений, не опирающихся на документальную основу и целиком выстроенных на личных субъективных, конъюнктурно-политических воззрениях.

Заявление патриарха в Верховный суд в спешном порядке рассматривалось по инстанциям, в том числе 26 июня в заседании АРК, которая постановила:

• патриарха Тихона из-под стражи освободить 27 июня;

• поручить ГПУ проводить постепенную ликвидацию дел, связанных с изъятием ценностей, воззваниями Тихона, освобождая от наказания тех тихоновцев, которые публично заявят о своем раскаянии;

• в отношении тех церковников, кои не пожелают раскаяться в своих преступлениях, а будут продолжать свою деятельность и впредь, независимо от заявлений Тихона, продолжать политику репрессий;

• поручить ГПУ в течение ближайших 3 месяцев пересмотреть все дела высланных церковников на предмет амнистирования наименее из них вредных[401].

Можно предполагать, когда было уже окончательно ясно, что патриарха освободят, а его здоровью ничто не угрожает, 25 июня он был скрытно перевезен в Донской монастырь.

…26 июня 1923 г. Мария, как обычно, к 9 часам была уже в домике патриарха. Ожидавшая ее Надежда быстро ввела в курс дела, показала тетрадь с записями приходивших накануне, предупредила о звонке из районного отдела: «быть начеку», поскольку ожидается начальство. Правда целей не объявляли, а просто заставили волноваться и ждать. О напарнике-красноармейце сообщила, что он вновь на стене, следит за порядком и минут через 10–15 спустится.

Мария немного прибралась в караулке, разложила на столе свой нехитрый скарб: тетради, ручки, часы, чашки… Присела за стол, чтобы сделать первую запись в журнал дежурства. Послышались шаги… по лестнице спускался патриарх. Мария взглянула – патриарх выглядел бодрым, помолодевшим… В ладонях перед собой на папиросной бумаге он держал салфетку. Беленькая, с тонкой вышивкой, она казалась живой – вспорхнет и улетит.

Патриарх обратился:

– Мария Александровна, вам известно, что сегодня вы последний раз у меня?

– Да, да… – улыбнулась Мария, – поздравляю, арест снят.

Протягивая девушке салфетку, патриарх сказал:

– За заботу и внимание.

– Ну что вы, – румянцем вспыхнула Мария, – спасибо, но… не положено.

Патриарх, как бы прочтя ее мысли: «подарок от заключенного? Нельзя!», покачивая салфетку, сказал: «Это же не предмет. Материальной ценности он не имеет. Это символ, память о днях в Донском».

…Заявление патриарха Тихона в Верховный суд и его освобождение из-под стражи вызвало и в России, и за ее пределами буквально шок, посеяв недоумение, смутив и озадачив одних и даже раздосадовав других. Циркулировало множество толкований причин свершившегося: от положительного влияния общественного мнения Запада и ноты Керзона, до результата внутрипартийной борьбы за власть.

Если суммировать впечатления и мнения того времени внутри Православной церкви о «раскаянии» Тихона, то все же представляется, что для подавляющего числа рядовых членов церкви – мирян оно не вызвало какого-либо острого протеста и возражения, удивления и недовольства. Скорее воспринималось как давно назревший и правильный шаг главы церкви в вопросе признания реально существовавшего в стране политико-правового статус-кво. Еще и еще раз подчеркнем, что рядовая верующая масса, политически поддержавшая большевиков и жизнью своей защищавшая новую власть на фронтах Гражданской войны, и в обыденной, гражданской жизни, была не просто лояльна власти, а рассматривала ее как «свою», как «выбор народа». В их сознании давно произошло «отделение» церковного и политического. Если в царской России быть православным означало быть монархистом и наоборот, и это единение было нерасторжимым, скрепляясь клятвой (присягой) именем Божиим, то в Советской России православно верующие, оставаясь в вере своей верными Православной церкви, в гражданском отношении вели себя сообразно своему новому политико-правовому выбору.

Да и среди духовенства немало было тех, кто воспринял поступок патриарха как решительное «отделение» церкви и политики, как осознание и признание патриархом ошибочности своей противоправительственной деятельности.