Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Казалось, что время противостояния церкви и власти заканчивается и что еще чуть-чуть – и ему на смену придет «мирное время». Обнадеживал сам факт, что впервые с времен Гражданской войны за «тихоновской» церковью было признано право на законное существование. Практически это означало, что верующие патриаршей ориентации, согласно декрету об обществах и союзах, могли подать заявление о разрешении проведения съезда, на котором могли быть избраны органы церковного управления, которые в дальнейшем регистрировались органами НКВД, т. е. получали официальный правовой статус. Общим требованием для всех обществ и союзов при их регистрации была обязательность подачи заявления (декларации) об отношении к государственному и общественному устройству СССР, с признанием своей лояльности к существующей власти.

Вся эта информация была доведена до патриарха. В конце мая 1924 г. на первом же заседании патриаршего Синода, пока еще не зарегистрированного властями, единогласно решено было приступить к составлению требуемых для регистрации документов и прежде всего к разработке Декларации, т. е. послания патриарха Тихона ко всей церкви.

Расширение контактов патриарха с властью за пределами отдела ГПУ вселяло уверенность, что к письмам и обращениям верующих с большим вниманием будут относиться и другие советские органы в центре и на местах. Патриарх, принимая делегации верующих, настойчиво советует им «идти во власть», особенно по спорным вопросам с обновленцами о пользовании храмами. А таких делегаций становилось заметно больше.

Вот и в середине июня 1924 г. в Донской пришла делегация из Астрахани, приехавшая в столицу, чтобы подать жалобу во ВЦИК на действия обновленцев. От правящего архиерея – архиепископа Астраханского Фаддея (Успенского) им был дан наказ: обязательно предварительно получить благословение патриарха. Делегаты пришли в Донской к самому началу поздней литургии, был вторник на неделе перед Троицей. Служба совершалась в Большом соборе. Приложившись к кресту, делегаты отправились в патриаршие покои в настоятельский корпус. Дверь была открыта, они вошли внутрь и по короткой лестнице поднялись в небольшую комнату-приемную. Здесь стояла тишина, на скамейках сидело несколько человек, почти все из духовных; за маленьким столиком у окна сидел монах. Он подошел к делегации и каким-то таинственным шепотом спросил, кто они и что им нужно. Один из делегатов достал из папки запечатанный сургучной печатью конверт и, не говоря ни слова, вручил монаху. Тот молча прочитал надпись на конверте, и, повернувшись, ушел в другую комнату. Долго он не возвращался, а вернувшись, спросил кто из пришедших Кузнецов[424], а затем подошел к нему вплотную и прошептал, что Его Святейшество примет через час всю делегацию в таком порядке: сначала пройдете вы один, а после будут приглашены и остальные.

Ровно в назначенное время верующие вернулись в Патриаршую приемную. Тотчас же Кузнецов был подхвачен дежурным монахом, который буквально втолкнул его в патриарший кабинет. Дверь захлопнулась, и он оказался перед сидящим в кресле патриархом Тихоном. Тот, заметив смущение посетителя, проговорил немного хрипловатым баритоном: «Ничего, ничего, идите вот сюда».

Кузнецов подошел к креслу патриарха. Тот встал, преподал благословение и, указав рукою на кресло, спросил: «Это вы от Астраханского архиепископа Фаддея? Владыка пишет мне о вас, просит оказать содействие. Какой же вы молодой! Вы не боитесь принимать на себя такие поручения?»

– Сообразуюсь больше с интересами Церкви, чем с личными.

Патриарх улыбнулся, а вслух сказал: «Ну что же, храни вас Господь!» Затем спросил, кому и на что именно мы жалуемся. Выслушав, проговорил: