Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Тихон возвращался в Россию, вполне осознавая, что за время его более чем восьмилетнего отсутствия многое изменилось в системе государственно-церковных отношений, что вместе с революцией на поверхность общественных интересов вышли и вопросы свободы религии, свободы совести. Своих прав настойчиво добивались «инославные», «иноверные» и «сектантские» сообщества.

Серьезным шагом на пути трансформации церковной политики государства стал указ императора Николая II Правительствующему сенату «Об укреплении начал веротерпимости», опубликованный в «Правительственном вестнике» 17 апреля 1905 г., в день православной Пасхи.

Для своего времени это был огромный шаг вперед в развитии российского религиозного законодательства, который изменял условия жизни тысяч и тысяч верующих подданных. Как характеризовал его С.Ю. Витте, он «представляет собой такие акты, которых можно временно не исполнять, можно проклинать, но которые уничтожить никто не может. Они как бы выгравированы в сердце и умах громадного большинства населения, составляющего великую Россию»[54].

Впервые признавался юридически возможным и ненаказуемым переход из православия в другую христианскую веру; облегчалось положение «раскольников»: старообрядцам разрешалось строить церкви и молельни, открывать школы. Католикам и мусульманам облегчались условия строительства и ремонта культовых зданий. Провозглашалась свобода богослужений и преподавания в духовных школах на родном для верующих языке и т. д.

Однако следует признать, что власти не спешили с реализацией всех пунктов Указа, и веротерпимость микроскопичными шагами входила в жизнь общества. Любопытные размышления об этом встречаются на страницах книги известного общественного деятеля С. П. Мельгунова, посвященной его поездкам и встречам с «освобожденными сектантами». «Какие-то таинственные пружины, – пишет он, – по-прежнему заставляют и высшие, и низшие административные власти действовать в совсем ином направлении, чем им предписывается по тем правительственным актам, о которых доводится до сведения русского общества. Зардевшаяся было заря свободы еще не взошла, веротерпимость часто остается лишь на бумаге, а в жизни… все обстоит по-старому»[55].

Указ «Об укреплении начал веротерпимости», безусловно, привнесший в общественную жизнь России новые элементы религиозной свободы, по-разному встречен был в общественных кругах. Если говорить о православных кругах, то они рассматривали указ как «покушение» на права господствующей церкви, «унижение» ее перед иными вероисповеданиями, и как неоправданную «уступку» инославным и иноверным сообществам [56].

Действительно, после опубликования Указа началось массовое отпадение людей от государственной церкви[57]. Сотни тысяч подданных империи, ранее насильственно обращенных в православие, уходили в католичество, протестантство и даже в мусульманство.

В либеральных кругах Указ воспринимался лишь как один из первых, весьма робких, необходимых шагов на пути утверждения в России свободы совести. Как писал профессор М.А. Рейснер, указ утверждал не всеобщую свободу совести, а представлял из себя лишь «временное изъятие из системы всеобщего гнета» той части верующего населения, что ранее жестоко преследовалась – отдельные направления «сектантства», католики, униаты, мусульмане, старообрядцы[58].

В публичных высказываниях представителей либеральных кругов господствовал скепсис относительно решительности государства реализовать обещания ввести в стране свободу совести, отказаться от уголовно-административного преследования инаковерующих. Не устраивало либералов и то, что вместо свободы совести общество лишь «хотят осчастливить веротерпимостью», причем в отношении незначительного числа исповеданий инаковерующих [59]. И, вместе с тем, сохранялось прежнее господствующее положение Православной церкви, ее тесные узы с государством, монополия на религиозную пропаганду и административное преследование инаковерующих[60].

С.Ю. Витте, председатель Совета министров Российской империи в 1905–1906 гг.

[Из открытых источников]

Обобщенную оценку указа от 17 апреля со стороны либеральной общественности сформулировал С.Н. Булгаков, писавший: