Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

– А мышка пищала у тебя под подушкой? А фарфоровые собачки лаяли? – спрашивает миссис Олдноу, когда Толли просыпается в первое утро.

Но больше всего при чтении «Детей из Грин-Ноу» меня поразил отрывок в самом конце книги. Должно быть, своим детским взглядом я его и вовсе не заметила. В канун Рождества Толли и его прапрабабушка вместе наряжают елку, а потом слышат треск – с лестницы падает детская кроватка. Вскоре раздается женский голос, поющий колыбельную:

Люли-люли, моя крошка, баюшки-баю.

Как нам быть, сестрицы, как уберечьЭту славную малышку, для которой я пою.Баю-баю, люли-люли.

Толли спрашивает, кто это поет и почему бабушка плачет. Та отвечает, что голос этот такой древний, что она и сама не знает, кому принадлежит: «Он так прекрасен, но звучит уже столько лет. Я и сама не знаю, почему в нем столько печали, но иногда слышу его».

Не понимая, о чем это она, Толли подхватывает песню, «а ребенок, родившийся четыреста лет назад, засыпает». Как вышло, что мы сумели сохранить всю боль от потери, печаль и тоску в детских книгах, но забыли сочувствовать и сопереживать самим себе?

Пусть призраки и в самом деле стали частью разношерстной компании хеллоуинских страшилок, наша любовь к историям о них выдает гораздо более хрупкое желание: оставить свой след в этой жизни, а не исчезнуть раз и навсегда.

Вот почему мы так много говорим о собственном наследии для мира, большом или малом, представленном в денежном выражении или в форме репутации, – о чем-то, что не даст людям забыть о нас. И в то же время в историях о призраках прослеживается и еще одна важная мысль: мы надеемся, что смерть не обернется для нас забвением. Надеемся, что мы, живые, не утратим смысла жизни, который на время теряем с уходом близких и родных.

Моя бабушка умерла совершенно неожиданно, когда мне было семнадцать. Теперь я понимаю, что довольно странно говорить подобное о человеке, который задувал свечи на праздничном торте в честь своего восьмидесятого юбилея на больничной койке. Но тогда это была моя первая встреча со смертью, и для меня она стала неожиданной. По собственной наивности я надеялась, что бабушка поправится и вернется домой.

Нас объединял общий интерес к историям о призраках, хотя теперь я понимаю, что по-настоящему страсть к ним проснулась во мне уже после ее смерти. При всей своей прагматичности я понимала, что в вопросе о привидениях для меня не все до конца ясно. Я была уверена: если кто и может явиться на зов медиума во время спиритического сеанса – так это она. Словами не передать мое разочарование, когда бабушка так и не появилась у моей постели посреди ночи, излучая ауру умиротворения и утешения. С другой стороны, в этом-то и заключается горе – когда чувствуешь, что уже не сможешь в последний раз коснуться, поговорить и все уладить. Особенно остро я ощущала такое в первый год, хотя по-настоящему это чувство так меня и не отпустило. Есть вещи, которые мне хотелось бы сказать теперь и которые я не думала, что смогу сказать в семнадцать лет. То, что я знаю теперь и чего не знала тогда.

Хеллоуин уже больше не день памяти, но он по-прежнему отражает наше желание и стремление хоть на миг переступить незримую черту.

Это миг, когда стоишь между страхом и радостью, когда изо всех сил желаешь, чтобы невидимая завеса, разделяющая мир мертвых и живых, хоть на миг приподнялась. Но самое главное – это время, когда мы приглашаем зиму в наш дом, раскрываем двери навстречу темной поре, напоминая себе о том, что будущее наше покрыто мраком.

Думаю, нам, взрослым, надо бы научиться отмечать этот момент. но не обязательно тиражировать новомодные традиции. Быть может, следует обратиться к обрядам Самайна: кострам, жертвоприношениям старым богам, гаданию и прорицанию. Может быть, тогда нам откроется портал в другой мир.

<p>Ноябрь</p>

<p>Метаморфоза</p>

Даже воздух – другой. Рано утром я открываю заднюю дверь, и в кухню врывается холодный, трескучий и свежий, как мята, ветер. Изо рта выплывают облачка белого пара. Зимой преображается даже обычная, повседневная жизнь. Все вокруг искрится и сверкает, и даже крышки от мусорных баков и асфальтированные дорожки приобретают гламурный блеск. Мороз рисует причудливые узоры на крыше машины, а вода в канавах уже подернулась ледяной коркой.