Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Жизнь не прекращается даже зимой, и произошедшие в эту пору перемены послужат фундаментом к новым свершениям.

* * *

В больнице зима ощущается по-особенному. Дженни Диски хорошо передала это ощущение в своей книге «Skating to Antarctica» («В Антарктиду на коньках»): это стерильно-белое пространство, помогающее соблюсти необходимую дисциплину и обрести душевный покой и утешение, порой одновременно; чувство полного личного обнуления. Это храм особого вида веры – еще уцелевшей веры в то, что есть высшая сила, способная дать ответы на все вопросы, уберечь нас от бурь. Я представляю, как Шелли в своей палате выздоравливала после менингита, и не могу отделаться от ассоциации с книгой о божьих коровках из своего детства, на страницах которой были изображены веселые медсестры в накрахмаленных белых халатиках и счастливые пациенты в полосатых пижамах, заботливо укрытые одеялами. Полы выскоблены до блеска так, что издалека похожи на реку, и стойкий запах дезинфицирующего средства. В больничных палатах мы чувствуем себя по-другому, добровольно становясь послушными, пассивными, беспомощными. Мы легко подчиняемся иерархии, которой противились бы в любой другой ситуации. Мы готовы пройти любую трансформацию, которой требуют от нас стены этого учреждения. Мы не станем скандалить. Будем вести себя хорошо. Сделаем все, что скажут.

Упорядоченный мир больниц помогает нам сформировать собственную зону листопада, с постепенным ороговением отживших клеток, с готовностью отказаться от прежних обязанностей и ожиданий.

За последние несколько недель мне хватило этого сполна. В поисках источника боли в области живота я прошла бесчисленное количество обследований, где нужно было то поститься, то пить жуткие дозы слабительных; процедуры эти были болезненными и унизительными. Врачи намекали, что мне следует готовиться к худшему. Не знаю, что страшнее: диагноз, подразумевающий угрозу для жизни, или вероятность того, что меня выпишут абсолютно здоровой и сгорающей от стыда за собственное симулянтство.

В конце концов я оказываюсь перед медсестрой, которая заявляет, что у меня кишечник как у семидесятилетней старухи, абсолютно наплевавшей на себя. Во мне будто бы угнездился целый лабиринт спазмов и воспалений с синдромом недостаточного всасывания. Довольно странный диагноз: вроде бы не все так плохо, как я боялась, но жизнь моя все равно не будет прежней. Уже нельзя будет просто встать и уйти – нужно периодически возвращаться для повторного обследования, тщательно следить за собой и находиться под постоянным контролем врачей. Я возражаю: ведь я очень внимательно отношусь к тому, что ем, готовлю все сама и выпиваю за день несколько литров воды. Разумеется, я не упоминаю ночные мартини и обеды в общепите в результате спонтанных встреч с друзьями, или съеденное за рулем по пути домой. Я теперь другая. Я хочу, чтобы мне позволили купаться в лучах славы своего выздоровления, а не топтаться на пороге.

Меня отправляют к диетологу, который вручает перечень из нескольких простых правил питания. Подобный поворот мне не очень-то по душе. Мне предстоит провести «всего» неделю на диете с низким содержанием клетчатки, и мне каким-то образом удается убедить врача в том, что я никогда не слышала о белых углеводах и не могу прожить и дня без чечевицы и капусты. «Это ведь всего на несколько дней, – озадаченно говорит диетолог. – Это не навсегда».

Так и есть. Я и сама удивляюсь, как быстро проходят эти дни, и должна признать, что провела их не без некоторого удовольствия. Три дня я ем рис с яйцом и спагетти с маслом, тосты из белого хлеба и сандвичи с мармитом[18]

и беконом. Это самая странная диета из всех, что я когда-либо пробовала, и я испытываю одновременно чувство вины и блаженства, о котором забыла за эти несколько месяцев. Эффект практически мгновенный: у меня появляется странное ощущение, что я готова вновь распрямиться и наконец в состоянии переваривать то, что ем; ко мне снова вернулись жизненные силы.

Быстрее, чем ожидала, я оказываюсь по ту сторону болезни: слегка потрепанная в сражении, немного голодная и чуточку мудрее, чем прежде. Я не безупречна. Я живу с ограничениями. Мне нужно меняться. Но теперь эти жертвы кажутся мне легкими, ведь я знаю, что получу взамен. Такое чувство, будто бы я сама сбросила листья – те остатки веры в собственную прочность и стойкость, сохранившиеся с юности, когда я была способна на все, могла выдержать любые испытания и дать сдачи.

Зима же требует осторожности, аккуратного распределения энергии и ресурсов, умения залечь в спячку и восстановить силы до прихода весны.

<p>Оцепенение</p>