1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

– Здравствуйте, господин премьер-министр.

– Здравствуйте, что нового?

– Сегодня губернатор Стивенсон встречался с У Таном и сообщил, что мы выступаем за прекращение ввоза оружия, прекращение строительства баз и в конечном счете их демонтаж. Доходят слухи – русские поговаривают, но все это неофициально и на это нельзя полагаться – что, возможно, они пойдут на устранение оружия, если Кубе будут даны гарантии территориальной целостности.

– Вы сказали, что, возможно, Куба – подобно Бельгии, которая получила международные гарантии, – станет неприкосновенной территорией, и все мы будем гарантировать ее нейтралитет и неприкосновенность. Это возможно?

– Если мы хотим помочь русским спасти лицо, может быть нам стоит законсервировать наши ракеты «Тор», размещенные в Англии в это же время? Сделать это в ходе конференции?

– Позвольте, я сообщу об этом моему аппарату, и потом я свяжусь с вами по этому вопросу, – не отмел идею с порога Кеннеди.

– Это только идея, это поможет русским принять…

– Конечно, господин премьер-министр, я сообщу об этом Госдепартаменту. Я думаю, не нужно демонтировать слишком многое. Но, возможно, это предложение будет полезным. Они могут настоять и на Греции, Турции, Италии. Но я приму к сведению ваше предложение, если до этого дойдет, это может оказаться для нас полезным[1418].

Как видим, Кеннеди готов был пойти на многое, чтобы убрать наши ракеты с Кубы. Только он не мог в этом сознаться по внутриполитическим соображениям – его бы съели как слабака. Макмиллан после разговора сел за послание президенту Кеннеди. Премьер-министр писал: «Мой дорогой друг,

Я подумал, что будет правильно, если я подтвержу основные пункты нашей беседы. В политической сфере мы наметили три момента:

1. Куба может получить гарантии неприкосновенности от всех мировых держав, если она будет демилитаризована. Я ошибся, когда начал проводить аналогии с Бельгией до 1914 года, скорее существуют аналогии с современной Австрией.

2. Если беседы с У Таном не приведут к урегулированию, ему следует предложить Совету Безопасности или/и Генеральной Ассамблее отправиться самому на Кубу, с соответствующей группой, чтобы изучить ситуацию и обеспечить небоеспособность ракет и прекращение дальнейших работ на площадках для того, чтобы можно было перейти к переговорам.

3. Я подумал, что, возможно, мы посчитаем нужным спасти лицо русских, и предложил законсервировать под наблюдением Объединенных Наций наши ракеты “Тор”; всего их 60. У этого плана есть недостаток, так как сложится впечатление, что мы обмениваем базы в Европе на базы на Кубе»[1419].

Послание Макмиллана еще летело в Вашингтон, когда туда стал по частям поступать тест послания Хрущева. Первая порция пришла в 18.00, последняя, четвертая часть – ближе к 21.00. До получения этой последней части возможности понять, что хотел Хрущев, не было. Поэтому советники Кеннеди собрались в неофициальной обстановке, когда увидели подпись Хрущева.

Роберт Макнамара напишет в мемуарах: «В пятницу вечером 26 октября мы получили самое экстраординарное дипломатическое послание, какое я когда-либо видел. Телетайпное сообщение было длиной в шесть или семь футов. Это было длинное, бессвязное послание, подписанное Хрущевым. Текст был очевидно надиктован человеком, находящимся под интенсивным эмоциональным давлением. Он говорил, что события, как они продолжают развиваться, непременно приведут к войне»[1420].

Соренсен назвал письмо Хрущева «бессвязным, полным полемики, но по сути оно содержало зерно разумного урегулирования»[1421].

Роберт Кеннеди замечал: «Много было написано об этом послании, включая утверждения, что во время его написания Хрущев находился в настолько взволнованном и эмоциональном состоянии, что выражался бессвязно. Письмо несомненно было написано им самим. Оно было очень длинным и эмоциональным. Но оно не было бессвязным, а эмоции были связаны с мыслью о смерти, разрушении и анархии, которыми грозила атомная война его народу и всему человечеству. Этого – повторял он вновь и вновь на разные лады – нужно избежать».

В Белом доме раз за разом перечитывали письмо. Роберт Кеннеди продолжал: «С приближением утра было твердо решено, что Государственный департамент представит анализ и некоторые рекомендации о том, как на него ответить. Условились встретиться рано утром в субботу 27 октября.

В эту ночь, пока ехал на машине домой из Государственного департамента, я почувствовал слабый прилив оптимизма. Письмо со всей его риторикой содержало, может быть, зачатки некоторого урегулирования, возможного соглашения…

Мой оптимизм слегка усилился еще и потому, что, когда я в ту ночь расстался с президентом, он тоже впервые выразил надежду на то, что, может быть, наши усилия увенчаются успехом…