1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Большаков был исполнительным офицером, умевшим хранить в тайне свою связь (даже посол Меньшиков не знал о ней). Однако его серьезным недостатком было то, что он плохо знал дипломатическую сторону наших отношений с администрацией Кеннеди, не был в курсе деталей некоторых переговоров или позиций обеих сторон. Он, по существу, был хорошим “почтовым ящиком”, но не более… Шифрованные донесения Большакова (по военной линии посольства) попадали, минуя Громыко, только начальнику Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской армии, который их докладывал непосредственно министру обороны. Последний (поскольку оба министерства всегда соперничали) обычно докладывал депеши Большакова прямо Хрущеву, далеко не всегда информируя о них Громыко»[555].

Историк разведки Владимир Лота находил объяснение такому отношению Добрынина к Большакову: «Инертному Меньшикову инициативный Большаков не мешал. Для Добрынина же он был пятым колесом в телеге. Парадокс состоял в том, что запретить Большакову встречаться с Кеннеди Добрынин не имел права, так как Большаков имел мандат ЦК КПСС, но и поощрять эти встречи он не хотел. Послу было бы гораздо интереснее, если бы он сам неофициально встречался с братом президента США»[556].

Предложение о встрече на высшем уровне, пришедшее по неформальным каналам, было подтверждено и официально. Хрущев напишет: «Американская печать соответственно высказывалась за личную встречу Кеннеди с Хрущевым. Наконец, мы получили официальное предложение встретиться на нейтральной почве, то есть не в СССР и не в США. В Париже встреча состояться не могла, так как недавно попытка лидеров четырех держав договориться закончилась там провалом. О месте проведения новой встречи у нас состоялись предварительные переговоры. Она могла произойти в Вене, в Женеве или же в Хельсинки. Кеннеди предложил Вену»[557].

Кеннеди перед венской встречей был не в лучшей форме – и политически, и физически.

«За всей этой внешней бравадой скрывался человек, вступавший в самую важную неделю своего президентства, словно усталый, раненый главнокомандующий, недостаточно подготовленный и в недостаточной мере соответствующий тому, что ждало его в Вене, – писал американский историк Фредерик Кемп. – После Залива Свиней Хрущев внимательно изучил все слабые стороны Кеннеди, и их оказалось предостаточно.

На родине Кеннеди столкнулся с беспорядками на расовой почве, вспыхнувшими в южных штатах… Что касается Европы, то парижско-венская поездка Кеннеди была весьма рискованным предприятием, учитывая провал операции на Кубе, нерешенный конфликт в Лаосе и напряженность вокруг Берлина…

К прочим неудачам первого периода президентства следует отнести повторную травму спины, полученную во время церемонии посадки дерева в Оттаве; во время многочасового перелета в Европу боль усилилась. Он ковылял на костылях впервые с тех пор, как в 1954 году перенес тяжелейшую операцию на позвоночнике. Не желая разрушать созданный образ, он категорически отказывался появляться на костылях на людях, от этого боли в спине усиливались»[558].

Другой историк – Алан Бринкли – подтверждал, что «ежедневные инъекции кортизона позволяли держать болезнь Аддисона, сам факт наличия которой Кеннеди держал в тайне, под контролем. Хотя полностью победить болезнь не удалось. Но он страдал и от других тщательно скрываемых недугов, среди которых, по некоторым утверждениям, были колит, простатит, бессонница и венерические заболевания. Каждый день его лечило множество врачей. При этом Кеннеди позаботился о том, чтобы о существовании, по крайней мере, одного из них – Макса Джекобсона, который часто по нескольку раз в день давал ему амфетамины, – другие доктора некоторое время даже не догадывались. По их предписаниям Кеннеди ежедневно делали уколы целого ряда самых разнообразных препаратов.

Самой серьезной проблемой для Кеннеди оставалась его спина. Боли в позвоночнике часто становились невыносимыми»[559].

Перед поездкой в Европу Кеннеди резко сократил число официальных встреч и бесед, кроме имевших отношения к европейским делам и советско-американским отношениям[560].

Хрущев тоже готовился к встрече. 26 мая собрался Президиум ЦК, чтобы обменяться мнениями перед саммитом.

Присутствовавший на заседании Добрынин вспоминал настроение Хрущева: «Надо сказать, что с самого начала он исходил из ошибочной предпосылки, что молодого и малоопытного президента США можно, дескать, заставить отступить, в частности в берлинском вопросе, опираясь при этом на мощную группировку советских войск в Европе. Выступление Хрущева ясно свидетельствовало о его намерении оказать в Вене сильный нажим на президента Кеннеди по основным вопросам, особенно по германским делам»[561].

Хрущев был настроен довольно снисходительно по отношению к американскому коллеге и оптимистично касательно советских переговорных позиций.