1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

– Я придаю большое значение встрече с Кеннеди, потому что мы приближаемся ко времени, когда мы должны решить германский вопрос. Это главное. Это сукин сын. Вы читали его статью? Я считаю, что эту статью, хотя она менее выгодна для нас, но с примечанием, стоит опубликовать… Его идея: что изменилось положение после 1955 года, соотношение сил другое и поэтому, мол, надо учитывать изменившееся положение и нельзя с Советским Союзом разговаривать так, как разговаривали до этого времени. Вот его основа[562].

– Могут ли предлагаемые им шаги по изменению статуса Берлина вызвать ядерную войну? – спросил Хрущев своих товарищей по Президиуму.

Да, сам же ответил он, а затем объяснил:

– Есть риск, и этот риск, на который мы идем, оправдан, я бы сказал, если в процентном отношении брать, больше, чем на 95 процентов, что войны не будет.

Хрущев заметил, что Соединенными Штатами управляют Пентагон и ЦРУ, поэтому «могут возникнуть некие силы и найти предлог, чтобы развязать против нас войну». Но европейские союзники и общественное мнение не позволят Кеннеди применить ядерное оружие в ответ на изменение статуса Берлина. Де Голль и Макмиллан «умные люди», и хорошо известно, что советские ракеты нацелены на объекты в Европе.

– Мы не вторгаемся в Западный Берлин, мы не объявляем блокаду, – сказал он, – а значит, не даем повода для боевых действий. Мы показываем, что готовы разрешить воздушное движение, но при условии, что западные самолеты будут садиться на аэродромах ГДР. Мы не требуем вывода войск. Хотя это незаконно, но мы не будем применять силовые методы для их выдворения из Берлина. Мы не будем отрезать пути поставок продовольствия и другие жизненно важные коммуникации. Мы будем придерживаться политики невмешательства в дела Западного Берлина. Исходя из этого, я не думаю, что прекращение состояния войны и оккупационного режима приведет к развязыванию войны.

Микоян был единственным, кто предупредил Хрущева, что вероятность войны больше, чем считает советский лидер.

– По-моему, они могут пойти на военные действия без применения ядерного оружия, – сказал Микоян, оценив, правда, вероятность этого события в 10 %, а не в 5 %, как Хрущев.

Первый секретарь возразил, что Кеннеди боится войны и не отважится на военные действия. Возможно, придется пойти на компромисс по Лаосу, Кубе и Конго, где у СССР превосходство неочевидно. Но что касается Берлина, то тут превосходство сомнений не вызывает.

– Я хочу, чтобы Малиновский, Захаров, Гречко хорошенько посмотрели, какое у нас соотношение сил в Германии и что нужно. Может быть, подбросить вооружение, одним словом, на тот случай, если надо будет подкрепление туда… На это срок вам полгода[563].

Вне протокола Хрущев, Громыко, его первый заместитель Кузнецов, Микоян и Суслов обменялись мнениями «О вопросах к проходящим переговорам по запрещению испытаний ядерного оружия». Лапидарная стенограмма дает представление о неизменности позиции на предстоявших переговорах: «Подписание соглашения о запрещении испытаний ничего не даст. Пусть США начинают первыми, если они хотят. Мы первые не начнем, а они произведут – мы тоже произведем взрыв. Связать идеи – о прекращении испытаний с идеей разоружения. Тогда снимаем вето в отношении контроля»[564].

Хрущев предпочел отправиться в Вену на поезде, чтобы по пути посетить почти родную Украину, а также почти братскую Чехословакию. Тысячи москвичей, официальные лица и дипкорпус провожали специальный поезд из шести вагонов на Киевском вокзале столицы.

Перед отправлением Хрущев отвел в сторонку американского посла Ллевелина Томпсона. В отправленной по результатам короткой беседы телеграмме в Вашингтон Томпсон сообщил: «Я думаю, что Хрущев хочет, чтобы встреча с президентом была приятной, и хочет по возможности занять такую позицию по некоторым вопросам, которая будет способствовать улучшению атмосферы и отношений. Я считаю это невероятно трудным, но думаю, что это возможно»[565].

Поезд Первого секретаря останавливался в Киеве, Праге и Братиславе. Везде его приветствовали восторженные трудящиеся и местное начальство. И везде Хрущев выступал с духоподъемными речами.

Хрущев ехал на саммит в приподнятом и весьма воинственном настроении, которое описывал Микоян: «Он тогда зазнался необычайно – после полета Гагарина в космос и укрепления наших отношений в Африке и Азии. Решил подавить молодого президента, только что политически проигравшего при высадке на Кубу, вместо того чтобы использовать этот шанс для разрядки»[566].