Александр Блок в воспоминаниях современников. Том 2

Надо ждать, когда слова прорвутся сквозь вихрь чувств,

еще не оформленных. И я, как многие, жду. Музыка вре­

мени звучит во мне. Верю и знаю, что придут и слова.

На другой день Блок передал мне томик своих сти­

хов. На первой странице он написал: «На память о на­

шем разговоре». В этот томик входил цикл стихов «Ро­

дина».

По своей человеческой природе Блок был необычайно

правдив. В обсуждениях спектаклей на художественном

совете он никогда не пытался сглаживать недочеты в

постановке и в исполнении. Он высказывался коротко,

определенно. Никогда не вступал в споры, но в своих

убеждениях он был непоколебим и мужествен.

Помню, в декабре 1920 года главный режиссер

А. Н. Лаврентьев сделал на художественном совете сооб­

щение об отказе Ю. М. Юрьева работать в Большом

драматическом театре. Уход Юрьева ставил театр в

очень трудное положение. Юрьев был занят во всех пье­

сах текущего репертуара: он играл Отелло, короля Лира,

маркиза Позу. Сообщение Лаврентьева вызвало взрыв

негодования против Юрьева. На предложение Лаврентье­

ва высказаться Блок сказал, что, не оправдывая поступ­

ка Юрьева как срывающего работу на производстве, он

в защиту его должен сказать, что если его, Юрьева, как

художника не удовлетворяют творческие принципы

Большого драматического театра, то уход его из театра

закономерен. Слова Блока были приняты руководителями

театра крайне враждебно, вплоть до обвинения его в

«нейтральности». Однако позиция Блока осталась прин­

ципиальной и непоколебимой 10.

Примерно с конца двадцатого года я стала замечать,

что Блок «не тот». Глуше звучал его голос, замедленнее

стала речь, в обычно легкой, стремительной походке

348

сказывалась усталость, утомление. Уже не так часто ра­

довал он нас своим юмором.

Осталась у меня в памяти встреча нового, 1921 года.

Всем коллективом собрались мы в фойе театра за сто­

лом, хотя и накрытым белой скатертью, но достаточно

скудным по ассортименту блюд и напитков. Оживление

присутствующих от этого не стало меньшим, все веселее

смеялись мы на шуточные тосты, на остроты Н. Ф. Мо­

нахова.

Лицо Блока выделялось своим болезненным видом.

Глаза его, необыкновенно блестящие, перебегали с лица

на лицо, казалось, он хотел сказать всем что-то очень

сердечное, очень теплое. Чокаясь, он приговаривал обыч­

ные пожелания: «С новым годом, с новым счастьем» — с

таким выражением, точно он держал это счастье в ру­

ках и щедро раздавал его другим. Я ему сказала об

этом. Он взглянул мне прямо в глаза и сдержанно, пе­

чально произнес: «Как бы только оно не у ш л о » , — и пока­

зал рукой на сердце. Я тогда не придала этому значения,

но с каждой новой встречей с тревогой убеждалась, что

Блок болен, что он всеми силами борется с болезнью 11.

В этот период он невероятно много работал. Бывая

на Моховой в издательстве «Всемирная литература» и

встречая там Блока, бледного, утомленного, я сказала од­

нажды Александру Николаевичу Тихонову (Сереброву),

редактору «Всемирной литературы»: «Александр Николае­

вич, уговорите Блока заняться своим здоровьем, он очень

плохо выглядит», на что Тихонов развел руками:

«Попробуйте его уговорить. Он уверяет, что совсем

здоров».

25 апреля 1921 года Блок в последний раз выступал

перед публикой с чтением своих стихов. Вступительное

слово делал К. И. Чуковский. Блок сидел в глубине ди­

ректорской ложи. Черный костюм подчеркивал его край­

нюю худобу и бледность. Он нервно двигался на стуле,

когда Чуковский говорил о значении Блока как поэта,

ставя его в ряд с величайшими поэтами эпохи.

В перерыве перед своим выступлением Блок вошел в

артистическую, где сидел Чуковский, и недовольно ска­

зал: «Что это вы обо мне наговорили? Каково мне те­

перь выходить на публику после ваших панегириков?»

Выйдя на сцену, Блок остановился в глубине и, не

отвечая на бурные приветствия публики, несколько ми­

нут стоял, опустив голову. Потом сделал стремительное

349

движение к рампе и, глядя поверх зрительного зала рас­

ширенными глазами, начал:

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь — стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь...

Блоком был прочитан цикл «На поле Куликовом».

Строки:

Явись, мое дивное диво!

Быть светлым меня научи!

Вздымается конская грива...

За ветром взывают м е ч и . . . —

Блок произнес с такой силой, с такой верой в неминуе­

мое чудо, что по залу прошел трепет.

Стихи Блока в те революционные, мятежные дни на­

ходили в душе каждого слушателя ответные чувства.

Это были слова веры в победу революции, слова людей,

отдающих свои жизни во имя светлого будущего. С вос­

торгом рукоплескали зрители поэту, воплотившему их

мысли и чувства.

За кулисами Блока ждал фотограф. На фотографии

(последней 12 — 7 августа Блок умер) он запечатлев

таким, каким он уходил со сцены: озаренный еще не по­

гасшим огнем вдохновения.

Здоровье Блока беспокоило его близких. Тревога

усилилась, когда он принял приглашение из Москвы

дать ряд своих вечеров. Мне рассказывала его жена Лю­

бовь Дмитриевна, что на все ее просьбы отказаться от