Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Политический донос – пусть даже и рифмованный – остается политическим доносом: именно к этому новейшему литературному жанру принадлежит «эпиграмма» Безыменского.

То, что думает обо мне Безыменский – ни в коей мере меня не волнует; то, что бесчисленные безыменские печатают обо мне в казенных изданиях – никак меня не задевает; но то, что в данном случае донос помещен в газете писательской Федерации – совершенно меняет дело. В Федерацию входят мои товарищи по Союзу; в редактировании «Литературной газеты» участвовали мои товарищи по Правлению Союза; на информации Безыменского поставлена печать Всероссийского Союза Писателей[350].

На заседании, состоявшемся через три дня, правление ВСП выразило сожаление по поводу публикации этих эпиграмм и признало эпиграмму на Замятина «…клеветнической, безответственной, и порочащей его как советского гражданина». До конца мая продолжались встречи, подписывались резолюции и шли дебаты по этому вопросу между правлением ВСП и правлением Федерации писателей, но публичное опровержение так и не было опубликовано. Председатель ВСП послал Замятину письмо, где подчеркивал, что эпиграммы не были утверждены их представителем в газете. Он просил Замятина забрать свое заявление об отставке, подчеркивая, насколько важна для правления его работа. Но этого оказалось недостаточно, чтобы примирить его с ВСП. Он ответил, что они вовремя не опубликовали публичное опровержение и не исправили ситуацию, а теперь уже слишком поздно, поэтому его заявление об отставке остается в силе. Последовали дальнейшие переговоры между литературными организациями, и 25 июня «Литературная газета», издание национального масштаба, наконец опубликовала осторожный материал, в котором признавала эпиграммы «недопустимым материалом нелитературного характера». Нисколько не смутившись, 8 июля Безыменский перепечатал изначальную эпиграмму вместе с подборкой цитат из статей о Замятине, называя его врагом революции. Замятин никогда больше не вернулся в правление ВСП, а к концу 1929 года сам ВСП стал объектом нападок РАППа.

Несколько месяцев спустя, 5 июля, он написал Венгеровой о новых возможностях постановки «Блохи» за границей. В одном месте – и здесь заметно его возобновившееся желание выбраться из России – он пишет ей, что ему прежде всего важны не финансовые условия, «а возможность поехать и присутствовать при работе над пьесой. Так что тут Вы можете согласиться на любые условия – мне нужно, главнее, чтобы театр вызвал меня для работы по постановке». Венгерова, видимо, предлагала ему и еще один вариант сотрудничества – пьесу «The Front Page» («Первая полоса») Бена Хехта и Чарльза Макартура (ставшую хитом на Бродвее в 1928–1929 годах), спрашивая, сможет ли он заинтересовать ею советские театры[351]. 22 июля в письме из Парижа она выражала радость по поводу того, что ему понравилась присланная ею пьеса. Она собиралась приступить к переводу пьесы на русский язык и надеялась отправить этот перевод Замятину до конца августа. Она приложила к письму еще одну американскую пьесу – «Street Scene» («Уличную сцену») Элмера Райса [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 3. Ед. хр. 54].

Летом 1929 года вместе с группой авторов Замятин начал работать над антологией, куда должны были войти мнения писателей о природе творческого процесса – «Как мы пишем»; она была опубликована в Ленинграде в 1930 году. В 1926 году он написал два черновых варианта статьи «Закулисы. Как мы пишем (О психологии творчества и мастерстве писателя)»[352], которая позже вошла в этот сборник [Галушкин и Любимова 1999: 158–169] («Закулисы»). Во второй раз приехав в СССР в июле того же года, Горький послал Замятину свою статью – которой сам был не очень доволен – для того же сборника «Как мы пишем». Он также попытался еще раз помочь Замятину в продолжавшемся споре об «Атилле», написав прокурору РСФСР Н. В. Крыленко и указав, что к тому времени Замятин получил три одобрительные резолюции, которые впоследствии были отменены. «Так передали мне ход дела и, если это действительно так… это, разумеется, жестоко компрометирует Советский суд». Но даже после вмешательства Крыленко дела не приняли положительного оборота, и 6 октября 1929 года Апелляционный суд отменил все прежние судебные решения и снял с театра обвинение в нарушении договора[353].

Тем летом Замятин написал Булгакову шутливое письмо: