Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

…я хорошо понимаю, что всякое напоминание о городе, где Вам пришлось 10 (десять) раз пролезать под бильярдом, – Вам не очень приятно. Поверьте, что причинить Вам эту неприятность меня вынуждает только крайняя необходимость.

Как Вам известно – пьес я больше не пишу. Но вот одну хорошую американскую пьесу московским театрам хочу предложить – в срочном порядке. Для этого мне нужно знать, кто из театральных людей сейчас в Москве.

Он передал привет жене Булгакова, Любови Евгеньевне (на самом деле у Булгакова с февраля был страстный роман с женщиной, которая позже станет его третьей женой, – Еленой Сергеевной Шиловской). В своем письме от 19 июля Булгаков парировал: «Насчет лазанья под бильярд: существует знаменитая формула: “Сегодня я, а завтра, наоборот, Ваша компания!”» Он объяснил, что почти все театральные режиссеры на лето уехали из Москвы, и рассказал, что пытался поговорить об «Атилле» и, кажется, еще оставалась небольшая надежда на положительный результат. «Говорил я кое с кем, и во мраке маленький луч. Но если этот луч врет?! О Тешрога, о Mores!» [О времена, о нравы! (лат.)]. В том же месяце Булгаков написал полное отчаяния письмо Горькому, Сталину и некоторым членам правительства, умоляя выслать его из страны, так как после десяти лет творческой деятельности все его сочинения – проза и пьесы – запрещены [Бузник 1989: 181; Булгаков 2011: 249–250, 252–254]. Людмила написала ему, что 28-го числа они будут проезжать через Москву на юг. У них будет меньше часа, но они будут рады, если он придет на вокзал встретиться с ними[354].

Хотя Замятины поехали в Крым вместе, на самом деле отдыхали они отдельно: он снова отправился к Волошину в Коктебель, а Людмила поселилась в Судаке. В своем первом письме от 8 августа Замятин сообщал ей, что встретил там знакомых музыкантов, актеров и литераторов и надеется начать играть в теннис, только пока у него нет нужной обуви. Курил он немного – всего лишь 5–6 сигарет в день[355]. Он написал Горькому и поблагодарил того за «очень интересный» материал для «Как мы пишем», который пришел как раз в день его отъезда, и за полезные советы о других писателях, которых можно было бы включить в сборник. Один из них, В. В. Вересаев, тоже был в Коктебеле, и они уже поговорили[356]. В это же время Пастернак прислал Замятину очень вежливое письмо, поблагодарив его за приглашение принять участие в сборнике и предлагая использовать выдержки из первой части его «Охранной грамоты», которая как раз должна была выйти в печати: «Знаю и догадываюсь, как Вам трудно, и не могу побороть чувства беспричинного и противоестественного стыда от сознания, что относительно, и с оговорками, мне теперь гораздо легче, чем было в годы, когда мы встречались у Пильняка и в Современнике. Как я люблю и ценю Вас, Вам известно»[357].