Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Вчерашний день, вероятно, мало чем отличался от «большого московского дня» в Союзе. Разброд и растерянность правления достигли страшных размеров. Решения принимались наспех и под таким чудовищным давлением, что под конец все чувствовали себя совершенно раздавленными. <…> «Работа» велась непрерывно с трех часов дня, когда началось заседание правления, и до двенадцати ночи, когда окончилось общее собрание. Разница между московскими делами и ленинградскими только в том, что здесь осталось старое правление, которому поручена чистка и подготовка перевыборов – в октябре. <…> В твоем деле правление было единодушно и разошлось с москвичами.

Тем не менее они не смогли повлиять на результат:

Сущность его – помимо словесности – сводится к следующему: 1. разрешение тобою английского перевода признано политической ошибкой; 2. констатировано, что ты не признал своей ошибки в объяснениях; 3. что ты не отказался от идей романа «Мы», признанных нашей общественностью антисоветскими. Пункт четвертый касается запрещения опубликовывать за границей произведения «отвергнутые советской общественностью», – кажется, так. <…> Не знаю, что будет опубликовано в печати. И вообще, не знаю, что дальше будет. Я для себя вопрос решил[367].

Замятин позже писал о том, что многие из присутствовавших на ленинградском собрании ВСП 22 сентября ничего не знали о «Мы», кроме названия, в то время как те, кто был на его читках, тогда восторженно приняли роман. Как бы то ни было, из 200 человек, присутствовавших с самого начала собрания, проголосовали только 42. Он также подчеркивал, что не может задним числом изменять свои авторские идеи: «Для меня идеи – не галстук, цвет которого можно менять в зависимости от сегодняшней моды» [Барабанов 1988: 534–535]. Через три дня после этой катастрофы Федин записал в своем дневнике:

Правление высекло себя, дало себя высечь. Поступить как-нибудь иначе, т. е. сохранить свое достоинство, было невозможно. <…> Смысл кампании против Союза – в подчинении его директивам руководителей пролетарских писателей, <…> в лишении его иллюзии внутрисоюзной демократии; в лишении его «права молчания». <…> Писательство же должно будет выдавать чужие слова за свои. Мы должны окончательно перестать думать. За нас подумают. <…> Я был раздавлен происходившей 22 сентября поркой писателей. Никогда личность моя не была так унижена. 23-го сентября я вышел из Правления Союза, чтобы ни за что и ни под каким давлением не возвратиться[368].

Принципиальная позиция Федина по этому вопросу в будущем привела к долгой дружбе между ним и Замятиным.

На заседании РАППа в Москве 22–25 сентября выступавшие жаловались на то, что ленинградские члены ВСП, и в частности

Замятин, до сих пор отделывались лишь легким испугом. Фадеев выступил со следующими словами: