Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Протесты и массовые выходы из организации, последовавшие за этими действиями, а также их критика, высказанная в таких статьях, как «О трате энергии» Горького (опубликована 15 сентября), как и можно было ожидать, привели к активным обсуждениям в эмигрантских кругах. В последующие недели Марк Слоним опубликовал в Берлине статью «За что травят Пильняка и Замятина»[372]; Даманская опубликовала рецензию на французский перевод романа «Мы», «вокруг которого в России поднят теперь такой шум» (при этом она отметила, что это «далеко не лучшее произведение писателя»)[373]; Ремизов в письме к Постникову в Прагу выражал свою озабоченность положением Замятина[374]. Однако установить авторитарное руководство творчеством писателей оказалось не так легко. В это время отдельные личности, например А. В. Луначарский, которого недавно сняли с должности комиссара просвещения после 12 лет работы, продолжали выступать против упрощенной формулы, сводившей все к следующему правилу: «Кто не с нами, тот против нас». Партия продолжала разрабатывать новую резолюцию по литературе до марта 1930 года, которая в итоге не была утверждена – то ли по причине внутренних разногласий, то ли, как предполагает Галушкин, из-за потрясения от самоубийства Маяковского в апреле 1930 года. Все это постепенно привело к тому, что в 1932–1934 годах управление литературой оказалось сосредоточено в руках Союза советских писателей.

Утром 21 октября 1929 года Замятин вернулся в Москву, чтобы снова попытаться получить разрешение на выезд за границу. Он пробовал позвонить Горькому, но его домочадцы еще не проснулись. Однако писателю удалось дважды встретиться с ним в последующие два дня, и до отъезда Горького в Италию он смог добиться определенного успеха:

Любезен – очень. Итоги вот какие: во вторник он говорил со Сталиным – дал ему копию моего (Алексею Ивановичу [Рыкову]) ответа. И говорил (второй раз) с Ягодой. В конце концов тот сказал: «Ну, если он будет настаивать – мы, пожалуй, выпустим, но уже назад – не пустим…» Начинать это дело (как говорит Горький) нужно все же нормальным порядком[375].

Находясь в Москве, он занимался и другими делами. Венгерова сообщила из Парижа, что по «Первой полосе» («Сенсации») в США был выпущен успешный фильм. Она спрашивала, не будет ли кинорежиссеру В. И. Пудовкину интересно снять по ней фильм в России на основе их перевода. Она прислала ему на рассмотрение еще несколько пьес, в том числе «Конец пути» Р. К. Шерифа. К сожалению, постановка «Блохи» в Нью-Йорке не состоялась[376]. В то время Замятин работал над окончательной версией перевода «Сенсации» для Вахтанговского театра. Он провел вечер с Булгаковым, которому не удалось добиться разрешения покинуть страну, из-за чего тот был очень подавлен: «У него какие-то сердечные припадки, пил валерьянку, лежал в постели». В конце октября Замятин «взял себя за шиворот» и купил билет до Лебедяни, где провел три дня. 29-го он сообщил в письме Людмиле, что остановился у Пильняка по возвращении из поездки, которая, несмотря на две бессонные ночи в поезде, была очень приятной – с прекрасной погодой, хорошим сном и едой, прогулками в поле – и жалел, что она не поехала с ним. Об их совместном будущем «путешествии» он писал уже с явной уверенностью: «Хорошо, если бы Вы пока взяли анкеты для поездки и начали собирать нужные бумажки – вероятно, их легион»[377]. В это время Пильняк устроил праздничный вечер с шампанским, отмечая одобрение своего романа цензурой: он переписал «Красное дерево», превратив его в политически приемлемый производственный роман «Волга впадает в Каспийское море». Он публично отрекся от своих предыдущих действий, был прощен и вскоре снова отпущен за границу [Любимова 1994: 106]. 1 ноября Замятин водил Пильняка и двух американцев (возможно, одним из них был корреспондент новостного агентства «Юнайтед Пресс Интернэшнл» Юджин Лайонс) на спектакль «Блоха»[378].

В том же месяце Пильняк навестил Замятиных в Ленинграде. После этого он отправил им теплое дружеское письмо, спрашивая, подали ли они заявление на выезд. Он также сердечно благодарил Замятина за замечания и предложения по поводу только что отосланной рукописи – вероятно, исправленного им «Красного дерева». 24 ноября Федин (которого Фрезинский называет, и, судя по всему, не без оснований, другом Замятина, которому нельзя полностью доверять) сделал в дневнике несколько едких записей по поводу этого визита: