Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Замятин в этом отношении гораздо более определенная фигура, чем Пильняк. Он во всех своих выступлениях, во всем своем творчестве, не скрывая, не принимает наше дело. <…> Они его очень берегут. Это одна из тех фигур, на которых держится в значительной степени демократическая интеллигенция, которая сейчас смыкается через Замятина. Они не решаются отказаться от него до сих пор, потому что он для них является выполнением тех выспренних вещей, которые они о себе говорят[369].

24 сентября Замятин, все еще находившийся в Москве, написал новое письмо в «Литературную газету»: оно было опубликовано 7 октября. В нем он повторял многие из своих прежних замечаний, добавив лишь, что теперь окончательно уходит из ВСП. Он сообщил Людмиле, что на днях надеется увидеть Горького. Чувствуя сильную усталость и уже заболевая, он решил, что, видимо, не поедет в Лебедянь, и передавал приветы ей и «детям-сиротам»[370].

Когда 27 сентября Замятин встретился с Горьким, он обратился к тому с новой и гораздо более сложной просьбой:

Он был очень мил и любезен – я был тоже мил – по случаю высланности. Вручил Горькому два документа: свое письмо в редакцию «Литературной Газеты» и заявление – мотивированное – о выезде заграницу. Дня через три об этом заявлении он будет говорить с разными высокими особами[371].

За последние двенадцать лет Замятин делал многое, чтобы найти свое место в советской культуре. Поначалу он поддерживал Горького во всех его проектах. Разочарованный тем, что ему не разрешили эмигрировать в 1922–1923 годах, он активно взращивал и поддерживал новую советскую литературу, пытаясь бороться за свободу слова внутри существующей системы. Но разочарования, постигшие его с «Атиллой», показали, что ни репертуарный комитет, ни суды не могут защитить его интересы. А теперь, когда начались открытые нападки лично на него, он сдался.

Его друг Булгаков незадолго до этого пришел к такому же выводу и 24 августа написал брату в Париж:

Положение мое неблагополучно. Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают. В 1929 году совершилось мое писательское уничтожение. Я сделал последнее усилие и подал Правительству СССР заявление, в котором прошу меня с женой моей выпустить за границу на любой срок.

3 сентября Замятин тоже обратился к Горькому с просьбой поддержать его заявление [Булгаков 2011: 261–262; Чудакова 1988: 500]. В течение этих недель Замятин и Булгаков, встречаясь в Москве, могли в деталях обсудить свое положение. Так как их литературные стремления и планы были обращены в ничто, в течение последующих двух лет решимость бежать из России будет довлеть над их жизнями.

30 сентября, скорее всего по предложению Горького, Замятин послал письмо лично главе советского правительства Алексею Рыкову. Он упомянул, что все его произведения, написанные за последние восемь лет, были встречены враждебно, и рассказал о своих неудачных попытках поставить на сцене пьесу «Атилла»:

…это иначе, как травлей назвать нельзя. Последствия этой травли таковы, что для меня в дальнейшем исключена всякая возможность литературной работы. Эта последняя история окончательно убедила меня в том, что по крайней мере, в данный момент мое присутствие в Советской России явно излишне – и для Советской России и для меня. Поэтому я прошу разрешить мне (вместе с женой) выехать за границу, хотя бы на год [РНЗ 1997:434–435].