Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Все это немного смешно и жалко – желание Бориса [Пильняка] рассматривать дело о «Красном дереве» как триумф. Он думал, что его встретят в Питере фанфарами, а его избегали – так глупо вел он себя во время знаменитых дискуссий в Союзе. С Замятиным было сложнее, да и сам он, конечно, сложнее, тоньше Пильняка. Он утрачивает свое писательское значение не потому, что официально предан «анафеме», а потому что переживает жестокий художественный кризис, который может кончиться смертью. На днях он читал у себя начало романа об Аттиле (были Ахматова, Слонимский, Пильняк). По каждой строке видно, как искусственно создается словесная ткань, с каким усилием изгоняется образность, на которой строились прежние произведения Замятина. Все сделано головой, без малейшего душевного движения. Глава о Риме сродни распространенному учебнику по древней истории [Фрезинский 2003: 252–253].

В ожидании большей определенности по поводу своего будущего Замятин, очевидно, вернулся к работе. Он запросил в Публичной библиотеке книги для работы над «Бичом Божьим» и получил разрешение брать сразу по десять книг [РНЗ 1997: 517]. 29 ноября он подписал контракт с «Издательством писателей в Ленинграде» на издание «Наводнения» в виде отдельной книги. В начале декабря Вахтанговский театр сообщил ему, что «Сенсация» одобрена цензурой, ее премьера намечена на первую половину апреля 1930 года, а режиссером спектакля станет Рубен Симонов[379]. В январе 1930 года Венгерова в письме поблагодарила его за хорошие новости о «Сенсации» и предложила выслать несколько новых пьес, в том числе «Серебряный кубок» Шона О’Кейси, написанный в 1927–1928 годах[380].

4 декабря Замятин и Людмила наконец подали заявления на выезд за границу. Однако их отъезд, видимо, все еще оставался предметом дискуссий в правительственных кругах и отделениях ОГПУ, так как, к их удивлению и смятению, 12 декабря им сообщили, что их запрос отклонен. Через несколько недель Замятин направил Рыкову просьбу пересмотреть этот вердикт, а также послал письмо председателю ОГПУ Ягоде:

При личном свидании в конце октября М. Горький сообщил мне, на основании разговора с Вами, что если я буду настаивать на необходимости заграничной поездки, то соответствующее разрешение будет мне дано. <…> Я позволяю себе напомнить Вам о разговоре с Вами М. Горького по поводу моей поездки за границу и просить Вас не отказать в содействии к положительному разрешению этого вопроса.

Тем не менее в январе 1930 года ОГПУ уведомило Замятина о том, что решение не выпускать его было подтверждено[381].

В конце этого трудного года он был рад получить записку от литературоведа Л. П. Гроссмана, где тот объяснял, что его подпись под статьей в «Литературной газете» с нападками на Замятина была поставлена без его разрешения[382]. В письме от 9 января 1930 года Андрей Белый поблагодарил его за приглашение написать текст для сборника «Как мы пишем», добавляя:

Между тем, – никогда я так много не думал о Вас с сердечным трепетом, никогда мне не хотелось так повидаться с Вами и перекинуться словами, хотя все наши встречи и беседы живо живут в моей памяти; и часто хотелось бы пользоваться Вашим обществом, как человека (о писателе я не говорю, ибо с первой Вашей книги я состою в числе Ваших почитателей).

Он пообещал прислать материал для будущей книги, также приглашая Замятина приехать к нему в деревню [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 3. Ед. хр. 36].