Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

19 января Замятин уже снова был в Москве, в том числе для того, чтобы присутствовать на прогоне «Сенсации» в Вахтанговском театре. Главрепертком дал разрешение на постановку пьесы, «…хотя и без восторга (“пьеса буржуазная, нет классового освещения” etc.)». Выбор такой пьесы – сатиры на американскую журналистику – конечно, кажется очень странным для советского театра, хоть в ней и критикуются коррупция в Чикаго и паранойя городских властей по поводу «красных». Александрийский театр в Ленинграде тоже предложил Замятину подписать контракт на постановку этой пьесы[383]. Три недели спустя он вместе с другими членами труппы слушал в Вахтанговском театре американские песни и мелодии фокстрота, которые должны были звучать в первом акте. В тот же вечер он пошел послушать чтение Булгаковым своей последней пьесы (вероятно, «Кабалы святош», написанной для МХАТа и 18 марта запрещенной Главреперткомом). Сам он тоже пытался предложить МХАТу идею для новой пьесы[384]. «Африканский гость» – одна из самых слабых его пьес. Это веселый бытовой фарс, в котором молодой человек переодевается гостем из Африки, чтобы добиться руки любимой девушки. Пьеса, по-видимому, была написана сразу после кризиса 1929 года в откровенно примирительном духе[385].

Замятин надеялся на встречу с заместителем председателя Совета народных комиссаров В. В. Шмидтом, но безрезультатно. Тем временем ему пришлось отказаться от педагогической деятельности в качестве инженера: в 1928 году он наконец перестал читать лекции по морскому машиностроению и стал преподавателем иностранных языков в Ленинградском кораблестроительном институте, отколовшемся от Политехнического. В квартире Пильняка, где он остановился, царила оживленная светская атмосфера, были даже ночные танцы. Он был приглашен на обед к первой жене Горького Е. П. Пешковой, которая должна была встретиться с Ягодой (председатель ОГПУ, как известно, был сильно увлечен Тимошей – невесткой Горького и Пешковой) и обещала замолвить слово о его бедственном положении. Находясь в Москве, он также пытался защитить интересы Ахматовой, чей «академический» паек был под угрозой из-за недавно начавшегося давления на «неактивных» лиц (29–30 января). Щеголев сообщил ему, что 28 января, в рамках новой правительственной чистки в Академии наук, были арестованы выдающиеся историки Е. В. Тарле и Н. П. Лихачев – «Ну и дела!» (1–3 февраля). Через месяц Н. Я. Марру, выдающемуся филологу и директору ленинградской Публичной библиотеки, будет отказано в выездной визе для проведения серии лекций в Сорбонне.

24 апреля в статье в парижской газете «Возрождение», подписанной «Гулливером» (Ходасевич и Н. Н. Берберова), отмечалось, что кампания против Замятина не прекратилась. В публикации подробно цитировалась недавняя статья в «Красной нови» (Воронского уволили из нее два года назад), в которой «Огни св. Доминика» и «Товарищ Чурыгин», а также «Мы» были названы пасквилями, оскверняющими революцию, а Замятина призывали четко озвучить свои политические убеждения: «Нынче настали решительные дни: каждый должен заглянуть внутрь себя и сказать безотменно последнее свое слово, а Замятину придется сказать это слово громче и отчетливее, чем многим другим»[386].

В конце февраля 1930 года Людмила на месяц уехала в Москву, а Замятин остался в Ленинграде. Заболел ее племянник Андрей, и она отправилась помогать его матери, своей сестре Марии. В тот трудный период Замятин часто посылал ей многословные и ободряющие письма, где описывал свое катание на коньках, поход в гости к Федину и Толстым, игру в бильярд с Зощенко, концерт М. В. Юдиной в Филармонии и вечер, проведенный с гостями дома (Аграфена приготовила им крабов). Когда стало ясно, что Андрей тяжело болен, он глубоко ей сочувствовал. Он вспомнил, что прошлой зимой слышал, как люди из Церкви христианской науки говорили о чудесных исцелениях, и предложил попробовать их найти. В этих тяжелых обстоятельствах трудно было сесть «писать веселую комедию», но он все же продолжал сочинять «Африканского гостя». Также он работал над статьей о верфях Путиловского завода. Замятин попросил Людмилу привезти из Москвы килограмм спрессованной икры, мясо индейки, овсянку, сигареты и полкило мятных леденцов. Он также рассказал ей, что мать его знакомого раскулачили – в деревне уже прошли первые волны коллективизации. «Нынче утром получил письмо из Лебедяни от Варвары Александровны [Платоновой, его тети]. У них – только черный хлеб, почти нет сахару, нет бумаги – не на чем писать письма… Хочу послать им сухарей и каких-нибудь конфет». Ему удалось отыскать доктора из Церкви христианской науки, который объяснил, что может предложить только дистанционное лечение, проводимое с согласия пациента, так что ничем помочь Андрею он не мог. 20 марта Замятин писал: «Невозможно ни писать, ни думать о том, что у вас там происходит – все человеческие слова спотыкаются об это, как об стену»[387].