Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Замятин описывает эту же трапезу в письме Федину в Ленинград: «Погода пока все еще неважная, кризисная… Хотя если пойдешь, например, обедать к Савичу – какой там кризис! Устрицы на льду, артишоки, сыры, черт в ступе. Пили, кстати, вермут и вспоминали тебя». Первые впечатления Людмилы от Парижа по прошествии пяти дней, конечно, были восторженными: «Париж радует, да как еще. Замечательный, чудесный город. Много фантастики. Вся история французской литературы стала реальной». Они сходили в гости к драматургу Шарлю Вильдраку, с которым Замятин познакомился в Ленинграде в 1929 году, и посетили «Комеди Франсез», где сидели в первом ряду на постановке по пьесе Вильдрака. Она показалась Замятину довольно поверхностной и провинциальной по сравнению с роскошной постановкой «Сказок Гофмана» Оффенбаха в режиссуре Рейнхардта, которую он видел в Берлине двумя неделями ранее[450]. Вскоре после их прибытия в Европу Б. Д. Григорьев поздравил Замятиных с приездом в характерно эмоциональном письме:

Дорогие Замятины, наконец-то! Ну поздравляем Вас от всего сердца, если только Вы еще не разочаровались в Европе! Думаю, что Ваш въезд опаздывает – вот уже третий год кризис сломил жизнь Европы и Америки до того, что и не узнаешь. Как все было легко и как все стало трудно! <…> Долго ли еще останетесь в Париже? Я желаю Вам всяких удач, но знайте, что каждая даже малость сейчас в делах, кажется чудом. А удачи – дело прошлого. <…> Настоящее счастье в том, что живем у себя, солнце, запахи вербены, гелиотропа, сосны – все это растет у нас в саду: апельсины уже созревают, цветы цветут, растет морковка, летают голуби. Море, горы, прогулки и работа. Вам здесь будет хорошо. Напишите день и час приезда Вашего, выедем навстречу. <…> Итак ждем. Обнимаю Вас обоих как родных.

Его жена Елизавета написала им отдельное письмо: «Для Людмилы Николаевны приготовлен chaise-longue [шезлонг] под апельсиновым деревом, а для Евгения Ивановича – громадный письменный стол Louis XIV…» Она также рассказала им о соседней Ницце, «…а в 20 минутах в другую сторону знаменитый Juan-les-Pins, современный Вавилон, где проповедуют – нюдитизм и пижамизм, куда съезжаются ежелетно все “звезды” мира». Сами они жили тихо, в двух километрах от моря, на не слишком роскошной вилле в горной деревне О-де-Кань[451].

Замятины решили, что Людмиле нужно поехать к Григорьевым на юг Франции, а он останется в столице на несколько недель – которые в итоге затянутся до двух месяцев, – чтобы попытаться найти какую-нибудь работу. В письме к Федину от 22 февраля Замятин сообщал, что пытается наладить контакты с тремя различными театрами. Он уже успел встретиться с Ремизовым и его женой и был поражен тем, как ссутулился и постарел Ремизов – «горбун, ведьмак» [Федина и Коновалова 1998:104]. На следующий день, накануне отъезда Людмилы, Эренбурги устроили обед, чтобы познакомить Замятина с некоторыми влиятельными французами. Пока Людмила отдыхала на юге, он начал пробовать все возможные варианты для того, чтобы профессионально утвердиться в Париже. 4 марта он вместе с Анри Барбюсом, Эренбургом и Савичем был почетным гостем на обеде, данном «Группой пролетарских писателей Парижа»[452]. Эта новая организация была связана с газетой Барбюса «Монд», которая уже в течение нескольких лет вела ожесточенную полемику с более радикальными просоветскими группировками французского левого фронта и Коминтерна[453].