Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Татуировка подчеркивала лиминальный статус другого знакового персонажа той эпохи – Остапа Бендера:

На груди великого комбинатора была синяя пороховая татуировка, изображавшая Наполеона в треугольной шляпе с пивной кружкой в короткой руке[265].

Естественно, что в данном случае татуировка еще раз напоминала о его мелкоуголовном прошлом и вместе с тем подчеркивала наполеоновские мотивы в образе Бендера. Скорее всего, визуальный материал для данного литературно-художественного приема был не полностью изобретен, а подсмотрен в реальности.

Вместе с тем трудно найти в этом случае категорический негатив, и такой дискурс, в котором татуировка служила скорее объектом иронии, а не осуждения, продолжался как минимум до второй половины 1930-х годов. Так, в юмористическом словаре «Крокодила» (30/1936) татуировка объяснялась как «рисование на коже под лозунгом «каждый может стать Третьяковской галерей».

Вместе с тем утверждение культа здорового тела и тренд на тоталитарную унификацию не могли не изменить отношения к татуировке, которая могла стать препятствием для дальнейшей карьеры.

Валентин Пикуль в автоэтнографической и биографической повести «Мальчики с бантиками» вряд ли случайно оставил эпизод на приеме в школу юнг:

– Покажи руки! Это что у тебя?

Руки были испещрены татуировкой. Капитан третьего ранга грубо распахнул куртку и обнажил грудь кандидата в юнги, разрисованную русалками и якорями.

– Дай лист, – приказал офицер и тут же порвал лист в клочья. – Можешь идти. Ты флоту не нужен.

– Простите! – взмолился тот. – Это можно свести… сырым мясом прикладывать… Дурак я был…

– Сведешь – поговорим![266]

Конечно, необходимо учитывать, что данный текст появился в 1974 году, когда официальный дискурс по отношению к татуировкам уже сложился. Кроме того, эта повесть носит довольно ярко выраженный дидактический характер, и эпизод мог быть внесен сюда с педагогическими целями, но маловероятно, что он был выдуман целиком.

Однако это не означает, что татуировка как институт полностью исчезла из советского общества. Уже в 1960-е годы татуировка появляется на большом экране в крайне популярных фильмах «Сережа» (реж. Георгий Данелия, 1960) и «Бриллиантовая рука» (реж. Леонид Гайдай, 1966). Снова надо отметить, что персонажи с татуировками в этих фильмах относятся к категории положительных. Это патерналистские фигуры, наделенные настоящим, а не криминальным авторитетом. Позднее аналогичные сюжеты возникают и в кинематографе начала 1980-х: татуировки можно видеть у Петра Себейкина из фильма «Старый новый год» (реж. Н. Ардашников и О. Ефремов, 1980) и Николая из картины «Москва слезам не верит» (реж. В. Меньшов, 1980).

Надо отметить, что в карикатуре «оттепель» наступила на несколько лет раньше. В 1958 году «Крокодил» публикует шарж на писателя-мариниста Леонида Соболева (19/1958), где член Союза писателей СССР изображен с большим количеством татуировок, призванных подчеркнуть его принадлежность к флоту, просоленную ветрами и приключениями «морскую душу».

Моряки традиционно воспринимались как одна из групп, стигматизированных татуировками, и в советской карикатуре данная традиция продолжилась. Татуировка активно использовалась, чтобы подчеркнуть морские образы[267] (08/1962, 18/1963, 04/1965, 29/1965), в том числе и пиратские (14/1988). Однако во всех указанных случаях герои карикатур не вызывают негативных эмоций, в худшем случае – сочувствие или снисхождение. Морская татуировка – как правило, признак именно юмора, а не сатиры.

Художник-крокодилец Николай Устинов вспоминал о замечательной работе своего коллеги Виктора Чижикова, обыгрывающей одновременно романтическую морскую татуировку, повальное увлечение читателей и зрителей беллетризированными пиратскими сагами[268] и советские рекламные слоганы начала 1960-х: