Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Так же с познавательной целью я попросил Сашку Переплетчикова сделать мне наколку. Вспомнил иллюстрации Ватагина к «Маугли» и нарисовал силуэт оленя в прыжке – небольшой, со спичечный коробок. Вместо туши мы использовали оставшуюся после изготовления карт черную краску.

Сашка связал ниткой три швейных иголки и приступил к делу. Он обкалывал рисунок по контуру через бумажку и втирал краску пальцем.

Боли я не чувствовал. Назавтра наколотые линии слегка воспалились и припухли, а дня через три краснота прошла и остался как бы рисунок пером.

Когда наш этап прибыл в Инту, минлаговский парикмахер из западных украинцев, «обрабатывавший» нас в бане, увидел наколку и сказал с вежливой издевкой:

– О! Пан блатный?

А я как-то упустил из виду, что «олень» – презрительная кличка работяги-фраера[278].

Кроме того, лагерная татуировка помимо прикладных функций – маркера социального статуса[279] – могла быть редким средством для самовыражения, самоидентификации и даже профилактики стресса и его последствий в крайне суровых условиях мест не столь отдаленных[280].

В некоторых случаях тема татуировки косвенно связывалась с хулиганством и вандализмом через аналогии «татуировка – граффити» (20/1961, 25/1975). Здесь появляется еще одна группа, которую в советской сатире, как это ни странно, награждали татуировками, – «дикие» туристы (23/1964, 22/1979). В рисунках А. Клищенко[281] бывалые туристы татуированы от груди до пят, их наколки – это маршруты: Сухуми-1976, Карелия-75, Истра-77 и т. д.

Без слов. Рис. Е. Гурова. «Крокодил». 1976. № 29. С. 13

Иногда значимость приобретал не только сам факт татуировки, но и ее содержание. Например, стандартной для советской сатиры теме борьбы с молодыми тунеядцами, живущими за счет родителей, очень удачно подошла классическая татуировка «Не забуду мать родную» (29/1960). Показательно, что в данном случае герой татуировки не изображался как человек с криминальным прошлым. Полная приключений жизненная траектория персонажа карикатуры В. Соловьева по теме В. Сизова (30/1973) отражена в его татуировках. Цыганка читает как по писаному: «А зовут тебя Сашей, девушку твою – Ритой, нигде не работаешь, неприятностей у тебя было много…»: этот сюжет победил в «крокодильском» конкурсе тем 1973 года.

Но в мое время татуировку не уважали. Считалось, что она идет только к крепким папиросам и Высоцкому. Знак изгоев и избранных, наколка надежно помогала им не смешиваться с остальными[282].

Иногда через татуировку любопытно обыгрывались общечеловеческие слабости и фобии – например боязнь уколов (27/1960). Татуировка могла стать даже единственным способом докричаться до бездействующих коммунальных служб, как в работе М. Вайсборда «Заявление. Прошу срочно прислать ко мне слесаря-водопроводчика» (24/1974).

Интересно, что татуировка очень редко, но возникает в сюжетах, связанных с религией. Например, Каин, просящий взять его на поруки (29/1960), отсылает нас к взаимосвязи татуировки и хулиганства. Очарователен в своем стильном гедонизме дьявол в исполнении Льва Самойлова с татуировкой «Нет в жизни счастья»[283]. Связь инфернального, татуировки и классических детских страшилок по-своему обыграна в фантастическом романе А. Иванова «Пищеблок». В советском пионерлагере главный злодей много лет выживал именно благодаря тематической татуировке, магическим образом защищавшей своего носителя от убийственных солнечных лучей (в случаях с его подручными с этим справлялась пионерская атрибутика – галстуки и значки):