Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

При этом большую часть послевоенного периода в фокусе внимания был ребенок, и только в самом конце советской эпохи (1988–1991) акцент в карикатурах смещается на фигуру педагога. Это можно связать с пересмотром некритического отношения и последовавшим резким падением престижа профессии, что отразилось и в других видах искусств, например кинематографе («Дорогая Елена Сергеевна», 1988, реж. Э. Рязанов). В более ранних периодах тема шалостей, связанных с педагогами, возникает довольно редко и отличается достаточно тонким юмором (например карикатура Олега Теслера о педагоге, которого превратили в лилипута алгебраическим действием). Впрочем, иногда читателю предлагалось лишь догадываться о тяжелой судьбе педагогов, которые вынуждены отмечать начало учебного года фужерами с валерьянкой. Это касалось не только карикатуры, но и других видов визуальных искусств.

Прощай, оружие! Рис. И. Семенова. «Крокодил». 1967. № 24. Обложка

Местом действия советского школьного фильма не бывала ни сельская школа, недоукомплектованная кадрами педагогов, ни школа, в которой учатся и обычные дети, и сироты из детдома (такая школа находилась недалеко от дома, где я росла). И речи быть не могло о том, чтобы действие происходило в коррекционном учебном заведении: этот «негатив» советское искусство для детей тщательно обходило вниманием. Никогда не находили отражения в нашем кино такие факты, как, допустим, существование в советских городах школ «хороших» и «плохих», т. е. престижных и непрестижных, в которых из года в год не складывается талантливый педагогический коллектив, не замечено ярких выпускников[298].

Также в карикатурах «Крокодила» очевиден гендерный дисбаланс. Абсолютное большинство шалунов – мальчики, а сюжеты о том, что девочки тоже могут шалить, – скорее, исключение. Впрочем, иногда девочки побуждают к совершению шалости – «протоподвига». Это классический мотив плутовских рыцарских романов, когда герою нужен зритель, а лучше – восхищенная зрительница, иначе вся затея лишается смысла. Одновременно с этим здесь мы видим классическое непрямое навязывание гендерных паттернов.

Визуальным символом шалости в советской карикатуре, безусловно, была рогатка. Рогатки, пугачи, трубки-плевательницы, игрушечные луки, другие приспособления для «стрельбы», а также сабельки были настолько распространены, что иногда даже попадали на обложку. В номере «Крокодила» к Дню знаний по-хэмингуэевски суровые школяры строем шагают в школу, избавляясь от каникулярных радостей. При этом болезненная тема крайне высокого послевоенного детского травматизма в результате игр с боеприпасами или зацеперства (как тогда говорили, «молодечества» – висения на трамвайной подножке или «колбасе») полностью игнорировалась.

Универсальным символом неотвратимости наказания за шалость в карикатурах был ремень, что довольно наглядно подчеркивает ценности советской педагогики и традиционалистский базис воспитательных практик[299]. По результатам позднесоветских опросов, порка занимала 86% телесных наказаний[300]. Без кульминации-разоблачения как обязательного элемента замкнутого круга шалость вообще лишалась всякого смысла. А вот реальный символ наказания – «волчий билет», который был основным воспитательным средством в образовательных учреждениях, – не упоминается в визуальной сатире вовсе.

Играй, Яша, играй!

Шалости зачастую сопрягались в визуальном дискурсе со спортивными достижениями. Классические сюжеты – история об оконном стекле, которое выбили мячом, или несанкционированном походе на стадион, прогулы уроков из-за коньков или великов.