Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Однако трудно отрицать, что современная российская наука является продолжением советской, и ее развитие требует не мифологии, а тщательного культурно-антропологического анализа проблем академической жизни, подавляющее большинство из которых достались в наследство от советской академии. Конечно, это не первое исследование образа советского ученого в искусстве[304], однако попытка понять академический мир через смеховую культуру может дать более выпуклую картину.

Период 1950–1980-х годов интересен по двум ключевым причинам. Во-первых, именно в послевоенный период наука в нашей стране перешла в разряд наиболее важных отраслей советского хозяйства. Социальный статус ученого по сравнению с 1920–1930-ми годами кардинально изменился: ученый стал одной из наиболее популярных ролевых моделей советского общества:

Приобщение к интеллигенции – экстремальный диктат советской жизни. При этом смысл такого приобщения отнюдь не материальная выгода (скорняком быть куда прибыльней), но исключительно высокая престижность соответственного образа жизни[305].

Во-вторых, именно это время можно считать началом именно «советской науки», поскольку в силу возраста окончательно сошли со сцены ученые, сформировавшиеся еще в досоветскую эпоху:

То, чего не достигли репрессии 30-х годов, … было довершено в конце 40-х – начале 50-х годов. Старики были отстранены от влияния на молодежь, руководство стало подбирать других, молодых, по другим критериям, и преемственность – то, что составляет основу научной школы, – оказалась подорванной[306].

При этом надо отметить, что судебные процессы над учеными 1930–1940-х годов наложили тяжелый отпечаток на поведение академического сообщества («1920-е гг. были временем первых тяжелых испытаний для кадров исторической науки, суровейшей школой выживания. Именно в это время были созданы психологические основы для подчинения ученых власти, началось их приспособление к новым условиям»[307]), а партийный контроль за исследованиями привел к тому, что отдельные исследователи применительно к советской науке используют термин «квазинаука»[308]. Под этим подразумевался целый ряд явлений, в том числе уже упомянутый партийный контроль и активное использование силового ресурса, обособление от общемировой науки, неконцептуальная и неконструктивная критика и другие противоречия с этосом науки Роберта Мертона[309], например стремление к закрытости.

Еще одна тенденция, которая была общей для советской науки в эти годы, – возрастание относительной автономии через рост закрытости. Вообще поздняя советская историческая литература воспринималась с читательской точки зрения исключительно негативно – практически обязательные теоретические вводные главы или параграфы, которые никто не читал, однообразная терминологическая рамка и в целом достаточно тяжелый язык повествования при частом отсутствии сюжета, за которым можно было бы следить[310].

В случае с визуальными образами науки и ученых следует учитывать несколько факторов. Конечно, ученых часто изображали в юмористическом ключе, начиная еще с Вольтера и Жюля Верна. В отечественной культуре эта традиция также продолжилась – зачастую ученый либо становился проообразом городского чудака[311], либо напрямую таким изображался.

Однако в данном случае имелась вполне конкретная специфика. С одной стороны, наука в послевоенный период стала одним из главных предметов гордости советского правительства. С другой – научное сообщество в силу ряда причин воспринималось властью с опаской. По сути, очень часто наука становилась пространством для внутренней эмиграции или фронды по отношению к режиму: