Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

На нем Браччио ди Бартоло уподоблен античным героям (очевидны параллели с иконографией Геракла). И его физический изъян не мешает героическую, «великанью» стать воспринимать всерьез. Серьезность намерений живописца подтверждается и характеристиками, данными современниками «моргантической» сущности придворного карла, и резонансной акустикой с текстом самого романа «Морганте», с его уникальной комедийной природой. Как отмечает М. Л. Андреев, Пульчи

подходит к своему материалу… не со словом эпического сказителя, а с плотным, весомым, вещественным словом комического поэта. Слово, овладевая эпическим миром, передает ему свою чувственную конкретность, но и само, соприкасаясь с миром, где высшей ценностью является подвиг, где даже плутовство титанично, отбрасывает свой нигилистический пафос. Две средневековые традиции (возможно, комическая и эпическая. – С. Х.), встретившись в новом сознании и новой мировоззренческой среде, помогают друг другу вместе прийти к ренессансным художественным результатам[29].

В образах поэмы Пульчи присутствует отмечаемое в картине Бронзино утверждение телесности, без «средневековой униженности и сознания своей метафизической неполноценности»[30]. Кстати, великое в малом, – не эта ли тема станет лейтмотивом парадных портретов карлов Диего Веласкеса?

Комическая одиссея телесности становилась главным источником удовольствия от жизни карлов при дворах сильных мира сего. Та же одиссея стала пружиной поэмы Пульчи «Морганте». Снова цитата из работы М. Л. Андреева: Морганте с другом Маргуттом

идут по лесной тропе рыцарского романа, где на каждом шагу обиженные красавицы, дикие звери и сказочные чудовища. Красавиц они освобождают, а зверей и чудищ поражают одного за другим, единорога, гигантскую черепаху, василиска, слона, и одного за другим пожирают[31].

Исследователь отмечает разверзшуюся в поэме стихию смеха, но не пародийного, не меланхоличного, не угрюмого и желчного, а «нутряного», того смеха, что зарядит своей энергией роман Рабле.

В недавно вышедшей книге «Грациозный и прекрасный монстр. Литературный универсум карлика Морганте Бронзино» исследователь Сефи Хендлер пишет о соответствии комико-эпической презентации карла поэтическим занятиям Бронзино, в частности интересу к модному в эпоху маньеризма поэтическому жанру бурлеск, poesia burlesca[32]. Именно соединение полярных сущностей в бурлескной поэтике позволяло в карлике видеть великана, самого Морганте называть mostro bello.

Парк Бомарцо. Вход в Грот «Врата преисподней» (создан по рисунку Бартоломео Амманати). Фото: Ben Skála, Benfoto / Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0

Современник Бронзино, поэт Антонио Франческо Граццини (по прозвищу Иль Ласка), посвятил Морганте эпитафию, в которой отмечает множественную природу карла (и человек, и зверь, и рыба с птицей). Иль Ласка считал, что Морганте был столь безобразен, что вызывал восторг, само уродство было красотой[33]. Такое воодушевленное любование изъянами намечает аналогию с поэтикой руин, поддержанную самыми изысканными эстетами.

Двуединство природы героического и комического, монструозного и титанического, руинированного и совершенного в эпоху Ренессанса способствовало особой презентации карлика Морганте, увековеченного в монументальных жанрах. В связи с подвигами (в том числе и гастрономическими) Морганте уместно вспомнить скульптурные изображения придворного карла: Джамболонья (1529–1608) усадил его на дракона, а упомянутый Валерио Чьоли (1529–1599) изобразил в садах Боболи в виде наездника из свиты Бахуса на черепахе. Монументальной скульптуре уподоблено и созданное Аньоло Бронзино портретное изображение.

Вдохновленные романом «Гипнертомахия Полифила» руины чувств, воплощенные в руинах садово-паркового искусства, определили топографию уникального парка Бомарцо. «Парк чудищ» – это фольклорное название, аристократическое – «Священный лес».